Заметки на полях

dadmin Газета, Статьи из газеты №1 (2019)

Речь идёт о целом потоке воспоминаний и статей о Николае Рубцове, одном из интереснейших поэтов послевоенной эпохи. Откуда у него такая популярность?

В своей книге «Слово и слава поэта» (2005) на стр. 110 Эдуард Шнейдерман пишет, что на Рубцова повлияли 22 поэта. Мать честная – да читал ли он всех? Или критики задним числом находят совпадения, о которых Рубцов и сам не подозревал? Но не в этом случае. Опровергать  весьма эрудированного Шнейдермана далеко не просто. Тем более, что он всегда даёт конкретные ссылки. И в жизни являлся не запоздалым критиком, а ближайшим соратником поэта в его ленинградский период творчества.

Начну со своего поэтического опыта. Я ведь всего лишь на 3 года младше Рубцова. То есть мы жили с ним в одной эпохе (и даже работали на одном и том же заводе, хотя во времени не встретились). Главное отличие между нами было в том, что Рубцов был согласен продираться сквозь жёсткий диктат в сфере искусства и литературы. А это значит – С ПЕРВОЙ СТРОКИ писать только проходные произведения в духе восхваления большевистской идеологии. (Нечто похожее я однажды принёс во флотскую газету во Владивостоке, но потом долго не смог написать ни одной строчки под прессом «правильного чистописания», даже вернувшись из армии)… Поэтому я десятилетиями писал в стол вплоть до наступления эпохи самиздата. Я вообще быстро понял, что даже при более благоприятных условиях юноша просто не имеет права в роли писателя учить других. Горький правильно сделал, надолго уйдя «в люди»… И многие тоже туда ушли – да так там и остались. (Н. Астафьев не случайно однажды обмолвился фразой: «Писать совсем не обязательно / вполне достаточно – любить», говоря о России. А наши возможные потуги творчества – это уже вторично, особенно для молодёжи).

У Рубцова была другая судьба. И очень тяжёлая. Советская действительность искалечила его как бог черепаху. В итоге получился весьма странный человек с трагической судьбой, совсем не соответствующий позднему портрету в дружеской к нему литературной критике. Примечательно, что такая традиция жива до сих пор. Буквально вчера при возложении цветов у проходной Кировского завода один из присутствующих вспомнил, как он с друзьями регулярно отмечает дни памяти на месте казни Гумилёва, а потом идёт в Приютино и по пути заходит к Таисии Смирновой, одной из возлюбленных Рубцова, которая жива до сих пор! Но при этом он забыл упомянуть, как сам Рубцов написал о ней в стихах:

Забыла ли ты о друге?

Взгляни же скорей. Всё ясно…

Три года тебе, подлюге,

Я письма писал напрасно!

Здесь автор даже не пытается спрятаться за маску лирического героя, а с потрясающей наивностью пишет о себе от первого лица. Ничего себе – первая любовь… (Всё это очень странно, обычно несчастная любовь нас возвышает. Так было со многими поэтами – как и со мной).

Да, конечно, Рубцов в итоге состоялся как известный поэт, но при этом он вовсе не нуждается в приукрашивании его личности. Наоборот, сама его судьба со всеми грехами – это данность. Это признание того, что даже искалеченный человек может подняться до создания шедевров, как поднялся брошенный в яму изгоя Вийон и многие другие еретики.

Вообще-то эта тема требует большой статьи. У меня в компьютере лежит книга Домашёва о Мореве. Он ожидает грантов, других шансов издать её у него нет. А это книга ещё об одном современнике Рубцова из круга «заставцев» − участников ЛИТО «Нарвская застава» − и с такой же трагической судьбой. Из содержания книги ясно, сколько сил Морев тратил на то, чтобы пробиться к читателю. В итоге и жёг свои произведения… и прыгнул в шахту метро. Весьма часто плата за принципиальность и настойчивость у нас в России весьма высока. (Вспомним Гумилёва, Мандельштама и т.д. – список огромен).

(Опять вынужденная ремарка – для сравнения с моим методом. Я не стал бузить в кабаках или  публиковать проходной мусор. И тем более −  прыгать в бездну в одном из ущелий Кавказа… А очутившись в Питере в 1973 году, стал питерским неформалом. И немало сделал для того, чтобы обрушить диктат давно загнившей системы. Другая проблема состоит в том, что идеологический диктат сменился диктатом христопродавцев, то есть диктатом коммерциализации духовности. Значит, нам ещё есть, куда приложить свои силы).

Времена изменились. Прошловековые понятия о творчестве приобрели другой смысл. Теперь есть стада коммерческих писателей, есть прислужники любой власти – но есть и полная свобода самовыражения с использованием новейших технических средств. В эпоху всеобщего безразличия к настоящей книге союзы писателей мало что значат. Они лишь самодостаточны. Варятся в своих котлах и уходят в прошлое со своими мизерными тиражам. Отборная классика ХХ века, за которой мы совсем недавно гонялись на чёрных книжных рынках от Дачного до Девяткино, стоит в магазинах всего лишь как памятник умершей литературе. Нужно же понимать, куда идёт так называемый прогресс.

Сегодня гуманитарные корпорации подвергаются мощной атаке любителей, то есть непрофильных специалистов. В первую очередь это касается СМИ, литературы, истории, педагогики, политики и т.д. Возросло количество людей с высшим образованием, появился свободный эфир в Сети, сняты идеологические рогатки. И вот уже множество инженеров, учёных, бывших фронтовиков и людей разных специальностей, становятся авторами произведений на различные темы вплоть до художественной литературы.

Каков же теперь реальный путь к известности у начинающих авторов? Начинать нужно с клубов по интересам, где вашу работу могут быстро обсудить коллеги. Затем её можно будет издать на рабочем столе в виде брошюры до 50 экз и предъявить коллегам либо в заинтересованные инстанции.  Одновременно она может быть представлена на своём сайте или в Сети вплоть до Ютуба. При этом никаких грантов для этого не требуется. Вот и сделан первый шаг для автора, вступившего в ХХI век. Только после этого начнётся реальная оценка вашего труда широкой аудиторией. А к чему приучил нас ХХ век? Никому ненужную работу или книгу могут сразу издать 100-тысячным тиражом. И автор задирает нос: а у меня уже есть публикация. Но востребована ли она? Зачастую сам факт такой  публикации ровным счётом не говорит ни о чём.

А что мы видим сегодня? Кубанский поэт Николай Зиновьев выставил в Сети свою книгу стихов. Читателям она настолько понравилась, что они сами принялись её размножать любыми способами! Никакой лучшей оценки не может быть в принципе. Но вернёмся к нашим баранам.

Творчество Николая Рубцова состоит из трёх периодов: юношеского (флотского), ленинградского и московско-вологодского (славянофильского).  И они настолько различны, что Шнейдерман говорит о трёх разных поэтах в одном лице.

Юношеский период охватывает годы 1954-1959. Он включает около 80 стихотворений, в основном связанных  с флотской службой 1955-1959 годов. Бывая у брата в Приютине, Рубцов там писал раскованные стихи, не предназначенные для широкой печати (чего до сих пор не понимают любители полных изданий). В них поэт откровенно выражал свои чувства или манерно подстраивался под блатную тематику, чего не избежал даже  Высоцкий. Там обнаруживаются такие перлы как «Три года тебе, подлюге, / писал письма напрасно!» либо «…но как порою хочется / ножом кого-нибудь!»

Вне Приютина Рубцов писал военно-морские стихи для печати. Из 54 стихов 47 были опубликованы там до конца 1960 года. Это можно считать полным успехом для совсем зелёного поэта. Но какой ценой? Кроме воспевания морской романтики мы там обнаруживаем массу вполне примитивных большевистских агиток, весьма проходимых для армейских боевых листков. Но Шнейдерман деликатно спрашивает: «Можно ли упрекнуть Рубцова в неискренности, в том, что сочинялось всё это исключительно из желания выбиться любой ценой и (или) ради заработка? Считать так, значит обвинить его в цинизме».

Некоторые скажут, что если такие были времена, поэт и не мог поступать иначе, даже если он и сомневался в том, что Хрущёв, пообещавший коммунизм в 1980 году  − просто высокопоставленное трепло. (Тем более, что других там, по-видимому, и не держат). Но Шнейдерман снова и снова ищет Рубцову оправдания. Ведь ему 4 года промывали мозги в суровых армейских буднях, а что происходило на гражданке, он не знал. Вдобавок был почти незнаком с настоящей поэзией, а придя в ЛИТО при газете «Полярная Звезда», получил ясные указания от литераторов в погонах − как писать и о чём. (Я тоже был в начале 60-х в авиации Тихоокеанского флота, Шнейдерман служил на Сахалине, Фрумкин-Рыбаков врубался в лёд  на ядерном полигоне на Новой Земле − но писать таких агиток мы  не могли. Так что каждый выбирает свой путь вполне осознанно – и не нужно никаких оправданий)

Ленинградский период (1959-1962).

По инерции в первые полгода после дембиля Коля публикует десяток «служебных» стихов во всеволожской «Трудовой славе». А поступив на Кировский завод, отдаёт подборку стихов в готовящийся там в ЛИТО сборник «Первая плавка». И вдруг, пишет Шнейдерман, как отрезало – за 2 с лишним года с середины 60-го до переезда в Москву – ни одной публикации. «Это – худые стихи» − скажет он позже о флотских стихах. Стал сомневаться, считает ли его Эдуард хорошим человеком и поэтом…

Весьма интересны воспоминания Шнейдермана о начале 1960 года, когда 17 февраля в малом зале Дворца культуры им. Горького состоялся городской турнир поэтов, на котором впервые присутствовал и Рубцов, слушая молодых Горбовского, Кушнера, Соснору, Бродского, Морева – какие имена сегодня! (А общепризнанный лидер питерского андеграунда Виктор Кривулин тогда был всего лишь мальцом на побегушках у Кости Кузьминского)… Чуть позже Рубцов сам начал читать свои стихи, которые трижды обсуждались в «Нарвской заставе».

Костяк «заставцев» составляли Морев, Ивановский, Домашёв, Коносов, Сергеева, Гутан, уровень поэзии которых был несравненно выше  опусов Рубцова в духе газеты «Кировец» с её высокоидейной абракадаброй. Поэтому Рубцов стал стыдиться писать проходные вирши. (А вот составитель полного 3-томного собрания сочинений Рубцова В. Зинченко всякий стыд уже потерял, опубликовав то, что сам автор никогда бы не разрешил публиковать, став известным).

Таким образом, в Ленинграде у уже успешно печатающегося Рубцова наступил полный кризис. (Оказывается, печатание лишь бы ЧЕГО-НИБУДЬ большим тиражом на самом деле ничего не значит. Это к настоящей поэзии не имеет никакого отношения). И вот уже в машинописном сборнике «Волны и скалы», сделанном на коленке Борисом Тайгиным в конце Ленинградского периода, Рубцов заявляет: «В жизни и поэзии — не переношу спокойно любую фальшь, если её почувствую». А сборничек сей, между прочим, родился в самом логове василеостровской поэзии – в кругу его обитателей Горбовского, Домашёва, Шнейдермана и Тайгина. (Мне потом приходилось вместе с Домашёвым разбирать архив Тайгина, где были ранние книжечки Горбовского и других авторов. Теперь он находится в Пушкинском доме). Кстати, Домашёв выпустил книгу «Борис Тайгин в воспоминаниях друзей» (2012), где отметились такие авторы как Н. Астафьев, А. Гиневский, Л. Гладкая, Г. Горбовский, А. Домашёв, Б. Иванов, Б. Констриктор, К. Кузьминский, Ю. Паркаев, Ю. Фрумкин-Рыбаков, Э. Шнейдерман и др.

Нет места подробно разбирать тут книги Шнейдермана и Домашёва, они ведь всем доступны. В целом Шнейдерман  высоко оценил явление нового Рубцова во втором обличьи. С этой книжицей Рубцов и отправился в Литературный институт. С книжицей самиздата, а не с барабанными палочками незамысловатой армейской прессы.

Резюме: после первого периода творчества Рубцов стал бойким рифмоплётом, не брезгующий даже такими опусами:

Зари коммунизма взлёт

Всё пламенней над страной.

И нынче на страже мира

Нас образ отцов ведёт.

(Боже мой – это же прежде всего грамматический бред!)

Есть версия, что только после второго периода творчества Рубцов стал интересным свободным поэтом, работающим без оглядки на конъюнктуру и «проходимость». Но так ли это?

Московско-вологодский период (1963-1971). И последний…

Многочисленные биографы и критики Рубцова почему-то мало обращают внимание на анализ общественно-политической атмосферы в СССР. В результате чего их глубокомысленные выводы очень часто повисают в воздухе. А ведь Рубцов творил не в вакууме. По сути два первых периода творчества Рубцова с 1954 по 1962 целиком относились ко временам оттепели, получившим мощный толчок в 1956 году. И хотя сам Хрущёв был запятнан киевскими репрессиями, он набрался мужества рассказать хотя бы часть правды о подлинной сути большевистских методов. (Немаловажное замечание: сама идея социализма отнюдь не умерла, у неё до сих пор есть будущее, но не в исполнении кровавых диктаторов).

Однако Хрущёву не повезло. Венгерские события, произошедшие в том же году, заставили его сильно исказить начавшийся процесс оздоровления общества. Свёрнутая хрущёвским ЦК оттепель обернулась новыми гонениями на малейшее инакомыслие. Уже в 1957 году мир увидел позорный спектакль с преследованием Пастернака. Хлебнувший глоток свободы на берегах Невы Рубцов в 1962 году поступает в Литературный институт, а в конце 1963 года начинаются гонения на Бродского, закончившиеся его арестом 13 января 1964 года и судом. Ну и что теперь нужно было делать Рубцову в таких условиях? Правильно: искать новый путь для публикации проходных произведений. Кому бы понравилось всю жизнь влачить на себе вериги изгоя? Таких сумасшедших было мало. Вот в этом и заключается преступная роль режима «верных ленинцев». Они снова и снова уродуют души людей по своему усмотрению. И Рубцов снова попадает в их лапы. А точнее – в лапы конкретных приспособленцев, которые объяснили Рубцову, что его будущее находится в их руках. И об истинном масштабе независимой поэзии ему придётся забыть.

А это значит, что в его стихах не должна отражаться бурная эпоха послесталинской России. Впереди был 18-летний брежневский период и трёхлетние «гонки на лафетах»…

Освещение третьего периода творчества Рубцова Шнейдерман начинает с разбора стихотворения «Поэт», которое было переделано Рубцовым в другой вариант − «В гостях». Вот это и есть документ преображения и падения Рубцова. Стих, ранее посвящённый Горбовскому, превращается в пасквиль на него. И из него исчезают стихи, ставшие самыми достойными строками во всём его творчестве:

Но я клянусь любою клятвой мира,

Что и твоя освистанная лира

Ещё свои поднимет паруса!

Ещё мужчины будущих времён –

Да будет воля их неустрашима! –

Разгонят мрак бездарного режима

Для всех живых и подлинных имён.

Почему это произошло? Потому что новые друзья в Литинституте (Соколов, Куняев и Кожинов) популярно объяснили Николаю, что нужно расставаться с романтическим представлением о писательском труде. Писать нужно не то, что тебе хочется – а только то, что может быть опубликовано. Так что от этих шор бедному Пегасу, жующему сено в государственной конюшне, в России никуда не деться. Вот и поищи себе главную тему творчества… И он нашёл, сузив весь свой диапазон до деревенской темы и личной лирики. А Горбовского на прощание лягнул копытом.

Окончательный разрыв со Шнейдерманом у Рубцова произошёл летом 1965 года. Шнейдерман пишет: «Эта встреча оказалась последней. Без шумной размолвки, без скандала, просто мы оба почуяли, что наши пути разошлись, и – навсегда расстались». До полного краха диктатуры КПСС оставалось ещё четверть века. (Немаловажная деталь: начав вместе со всеми инакомыслящими борьбу за этот итог, я с горечью видел их вынужденную необходимость сотрудничать с Западом. Восхитивший поначалу Солженицын вдруг предложил Западу останавливать коммунизм любыми средствами вплоть до ядерных ударов. В конце концов, я расхлестался с Борисом Ивановым и всеми питерскими прозападниками).

История показала, что Запад лишь прикрывался своей демагогией. Его главной целью всегда была «непослушная» Россия, которая почему-то не всегда соглашалась с тем, чтобы её беззастенчиво грабили.

Теперь спустя 53 года можно по-новому посмотреть на уход Рубцова в сторону от ленинградского диссидентства. Был ли это простой расчёт на более проходные публикации или за этим стояло предчувствие большого поэта о судьбе Родины? Формально получается, что ныне прозападная идеология в России полностью победила. Но какой ценой? Разве это не Пиррова победа? И мы видим: рубцовская деревянная Россия умерла – а Рубцов жив.

 Валерий Трубицын

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!