«Я сражался и жил как умел ― по мечте…»

dadmin Газета, Статьи из газеты №17 (2019)

(Юрий Ревич о Михаиле Анчарове и его творчестве)

Продолжение. Нач. см. НП №16 30 мая 2019

После войны

Жили мы на щербатых улицах,
Но весь мир был у наших ног.
Не унять нам ночами дрожь никак.
И у книг подсмотрев концы,
Мы по жизни брели — безбожники,
Мушкетеры и сорванцы 

В каждом жил с ветерком повенчанный
Непоседливый человек.
Нас без слез покидали женщины,
А забыть не могли вовек…

Осенью 1947-го, ровно через год после возвращения из Маньчжурии, Анчаров подает рапорт об увольнении из рядов вооруженных сил, о котором мы уже упоминали. Анчаров писал: «в течение всей моей службы мне приходилось переламывать себя и бороться с собой потому, что мне не удавалось забыть, что я художник, что живопись с детства является моим призванием». Чтобы не быть голословным, он приводил факты своей довоенной биографии, а также результаты проверки, которую он учинил по собственной инициативе: «…чтобы разрешить последние сомнения, я обратился за заключением о моих работах к моему преподавателю живописи, видевшему меня в процессе работы, и к незнакомому со мной народному художнику РСФСР лауреату сталинской премии В. Н. Яковлеву, мнение которого должно было быть особенно авторитетно и беспристрастно потому, что методы его живописи прямо противоположны всей моей выучке. После же того как эти два человека, не сговариваясь, дали в сущности одинаковую чрезвычайно высокую оценку моих работ и потенциальных возможностей с присовокуплением пожелания необходимости для меня систематической учёбы, все мои колебания кончились».

С «незнакомым» народным художником Василием Николаевичем Яковлевым, насколько сейчас можно восстановить эти события, Анчаров познакомился где-то за полгода до увольнения и тогда же показывал ему свои работы. Это подтверждается сохранившимся черновиком его письма к Яковлеву, написанным уже после увольнения, где Анчаров благодарит за проявленное участие.

Отпускать его не хотели. В 1986 году Анчаров рассказывал о своем увольнении так:

«Демобилизовался я осенью сорок седьмого года. Не отпускали, а я просто смертельно хотел учиться живописи. По ночам краски снились, стонал… Я там на работе портреты всех сослуживцев сделал, но, к сожалению, в институт их представить не мог, потому что физиономии сослуживцев были не для показа. Но именно эти работы всё решили, когда встал вопрос отпускать меня или нет. Я зашел к начальству в огромный кабинет и увидел, что эти работы лежат на полу, а через них «журавлями» ходит всякое военное и гражданское начальство и какие-то художники, очевидно местные. Я сапоги надраил, стою ни жив ни мертв. Главный мне говорит: «Ведь подохнешь с голоду на гражданке-то…». — «Никак нет», — отвечаю. Ну, ладно, отпустили…»

Оказавшись предоставлен самому себе, он сначала растерялся. В повести «Золотой дождь» Анчаров так описывает самого себя в этот период: «Метался я потому, что привык всегда быть в куче, а тут остался один. Привык получать задания, а теперь задания мне никто не давал. Метался потому, что жизнь захлестывала меня, а надо было искать свою тропку. Метался потому, что захлебывался впечатлениями, а для глубокой живописи нужно было пить их по каплям. Меня кидало к женщине и отталкивало от ее мелочности. Я дважды хотел кончать с собой и трижды жениться. Я хотел писать картины величиной с широкий экран, а писал натюрмортики — кувшин и две тарелки. Не было ни холста, ни красок, и купить их было не на что. Вспыхивали и гасли дни, луны валились в Москву-реку, оранжевое солнце взлетало и падало за крыши домов, и фиолетовые тени выскакивали из подворотен. И все это надо было писать только по памяти: ведь все улицы Москвы были почему-то секретными объектами»

Анчаров уволился из армии в октябре, и до поступления в институт у него был еще почти целый год. Он не умел быть практичным и не желал этому учиться — его интересы лежали в принципиально другом направлении. Досадная необходимость зарабатывать и как-то обустраиваться в жизни выводила его из себя. Потом эта досада прорвется в повести «Золотой дождь»: «…а существование свое поддерживал тем, что по ночам реставрировал пластилином багетные рамки и покрывал их фальшивым золотом в техникуме хлебопечения у Землянки. И завхоз в полувоенной коверкотовой форме, цыкая зубом, говорил мне, что искусство требует жертв. Когда я слышу эту великую формулу завхоза, состоящего при хлебопечении, мне всегда хочется спросить — почему? Почему искусство требует жертв? Почему искусство требует жертв именно от художника? Может быть, искусство требует жертв как раз от завхоза?».

Пока что бывший младший лейтенант перебивался, как мог. Так как он не был еще членом никаких творческих союзов, то был обязан, как все советские граждане, где-то числиться на работе — неработающим грозила статья за тунеядство. Как свидетельствует сохранившийся пропуск в Министерство торговли, Анчаров устраивается художником на работу во Всесоюзный государственный институт по проектированию предприятий торговли и общественного питания (Союзгипроторг). Сохранилась программка спектакля «Васса Железнова», который ставил самодеятельный театральный коллектив клуба Министерства торговли, размещавшийся по адресу ул. Кирова (ныне Мясницкая), 47. Как следует из этой программки, Анчаров там числится художником спектакля и заодно занят в одной из ролей. Обязанности его как художника были расписаны в «Трудовом соглашении», где за оформление спектакля ему обещана сумма 600 рублей. Договор заключен 10 декабря с трогательным условием закончить работу «к 15 часам 19 декабря 1947 года». Очевидно, тот, кто составлял договор, уже имел опыт общения с «творческими личностями», и досконально знал их привычку заканчивать работу в последний момент.

Из ранних рассказов Анчарова для нас представляет особый интерес рассказ «Помощник красоты», тот самый, что отвергла редакция журнала «Смена». В нем содержится прообраз истории, которая потом превратится в рассказ деда-игрушечника о встрече с Красотой. Мистическая сказка войдет в «Теорию невероятности» и еще раньше даст сюжет одной из самых известных песен Анчарова «Песня про деда-игрушечника с Благуши».

В повести «Этот синий апрель» Анчаров опишет обстоятельства своих первых литературных опытов. Относился к ним и книжный Гошка Панфилов, и реальный их автор вполне иронически: «какую он там чушь написал». Сохранившиеся тексты рассказов, в том числе и «Помощника красоты», действительно еще вполне ученические по уровню исполнения, хотя при должной литературной обработке и правке они могли бы быть напечатаны. Однако, в то время редакции журналов их, конечно бы все равно не приняли, даже будь они написаны языком Бунина или Толстого: тематика его рассказов совершенно не отвечала требованиям к содержанию того, что могло быть публиковано в советской массовой печати конца сороковых.

23 августа 1948 года Анчаров подает документы в Суриковский. В институте ему пришлось несладко: если в таланте молодого студента не сомневался никто, то отношения с преподавателями складывались с самого начала не лучшим образом. Все студенты всех времен солидарны в том, что им в процессе обучения навязывают много лишнего, и Михаил Анчаров в этом ряду не исключение — скорее наоборот: он относился к самым непонимающим. В романе «Записки странствующего энтузиаста», написанным им в конце жизни, в восьмидесятые годы, он вспоминал:

«Были еще подсобные дисциплины, которые на искусстве не сказывались, но на отношениях и, стало быть, на стипендии сказывались. Перспектива, анатомия, технология живописи и, конечно, история искусства — русского и зарубежного <…> Казалось бы, образованный художник — хорошо. Но оказывалось, что и здесь, как у всякой медали, есть оборотная сторона. Потому что это было не образование художника, а медаль. Напоказ. К экзаменам. Ничем другим из истории искусств тогда пользоваться не удавалось.

Я не знаю, может ли медаль иметь десятки сторон, но у этой медали — было. Посудите сами. Из всей истории искусств ничем пользоваться было нельзя. По разным причинам.

Ни темами, ни сюжетами, ни манерой, ни стилем, ни композицией. Чему можно было учиться? Кто когда родился, и несколько истрепанных мнений? Причем это относилось и к советским картинам. Нельзя было писать, как у Василия Яковлева, у Дейнеки, у Пластова, у Петрова-Водкина, у Кончаловского, у Корина, у Гончарова — это самые известные, но и так далее. У одного слишком гладко, у другого слишком свободно, и у всех вместе — разнобой, разнобой.

Для чего же история искусств? Для трепа? Для зависти? Для птички-галочки в отчете? Это было странное время, когда главным было болтать о Школе с большой буквы. Болтать, а остальное — ни-ни. А можно было только нечто репино-образно-мазистое. Ни темы, ни сюжеты, ни композиция, ни страстность — бедный Репин — а нечто среднемазистое в переложении Федора Федоровича и иже. А главный Теодор только порыкивал:

— Сязан им нужен, понимаете ли, Сязан. Пикассосы хреновы».

В тех же «Записках странствующего энтузиаста» Анчаров замечательно расскажет о том, как студентов уверяли, что Ван-Гог не знал анатомии:

«Один культурный и воспитанный знаток говорил на лекции перед нами, олухами, что Ван Гог и Гоген дилетанты. Почему? Они не знали анатомии. <…> Это надо же, Ван Гог и Гоген — дилетанты, потому что анатомии не знают. Дитю понятно, что анатомия не входила в их эстетическую систему, их картинам анатомия мешала, они пользовались другой выразительностью. А что выражали? Души изменчивой порывы. Анатомии не знали! Да эти “шкилеты” за пару месяцев… по любому атласу… Анатомии не знали! Надо же! Они ж от нее отказались, как такие же дилетанты Эль Греко и Рублев! А профессионал кто ж? Отставной от искусства прохиндей?»

Из-за постоянных споров с преподавателями дело доходило до отстранения от посещения занятий, и в эти конфликты приходилось вмешиваться В. Н. Яковлеву, как заведующему факультетом живописи. Но в начале 1950-х Яковлев заболел, ушел из института и в 1953 году скончался. Поэтому к защите диплома в 1954-м Анчаров оказался с преподавателями один на один. Он перебрал три (!) темы дипломной работы, которые были отвергнуты, пока не была утверждена политкорректная картина, посвященная освобождению советскими войсками Маньчжурии (в выписке из зачетной ведомости она названа «Начало дружбы»). Картина для уровня Анчарова довольно слабая и, вероятно, заслуженно получила оценку «посредственно». Академик Российской академии художеств и Народный художник РФ Николай Иванович Андронов, закончивший Суриковский одновременно с Анчаровым, через два десятилетия скажет: «Он был самый талантливый из нас, я удивлялся, что бросил он на середине, исчез…». А заслуженный художник РСФСР и почетный член Российской Академии Художеств Татьяна Ильинична Сельвинская, имевшая именитых учителей, в беседах с авторами не раз подчеркивала, что «меня научил рисовать Миша Анчаров».

Тем временем Анчаров полностью переключается с живописи на литературную деятельность. Еще в 1952 году во время пребывания в больнице он внезапно для самого себя написал стихотворную трагедию о Леонардо да Винчи (через много лет он включит ее в свой роман «Дорога через хаос»). В 1955 году он эту драматургическую деятельность продолжил, написав в том же стиле стихотворную трагедию «Франсуа» — о Франсуа Вийоне, человеке с тяжелой судьбой, считающемся основоположником всей французской лирической поэзии. Сохранилась машинописная копия текста трагедии с дарственной надписью Джое Афиногеновой в ее день рождения 24 февраля 1955 года. Пьеса никуда не пошла, о тогдашних попытках опубликовать или поставить ее ничего не известно, и лишь в 1988 году Анчаров включил текст трагедии в повесть «Стройность».

Всего за 1955-63 годы Анчаров создал около десятка сценариев разной степени законченности. Но завершение в виде поставленных фильмов получили только те работы, которые он создавал на основе готовых литературных сюжетов. Первая из них выросла из дипломной работы Джои, в конце пятидесятых заканчивавшей сценарный факультет ВГИК. Сюжет «Апассионаты» подсказан реальной историей, опубликованной в очерке Максима Горького после смерти Ленина в 1924 году, — о том, как Ленин в гостях у Горького слушал Бетховена. К нему авторы сценария подключили размышления вождя о состоявшейся в том же 1920 году встрече с знаменитым английским фантастом Гербертом Уэллсом.

С апреля 1964-го по май 1967-го Анчаровым созданы и опубликованы: четыре повести («Золотой дождь», «Сода-солнце», «Голубая жилка Афродиты», «Этот синий апрель») и роман («Теория невероятности»), четыре рассказа, написана пьеса — инсценировка «Теории невероятности», закончен сценарий «Иду искать!» (совместно с А. Аграновским). Кроме того, за эти же годы создано полтора десятка песен, состоялось с десяток их публичных исполнений на концертах в Москве и Ленинграде, в некоторых воспоминаниях упоминается и выступление по телевидению. За восьмидесятые годы Анчаров еще успел выпустить несколько повестей и романов. Через год после «Самшитового леса» выходит уже упомянутая повесть «Прыгай старик, прыгай!» («Студенческий меридиан», 1980, № 9), названная автором «таинственной историей», и посвященная актуальной тогда теме сохранения традиций в процессе создания нового. После нее последовал длительный перерыв в выходе новых произведений — только в 1983 году опубликован объемный рассказ «Лошадь на морозе» («Студенческий меридиан», 1983, № 2). В том же 1983 году выходит сборник некоторых последних произведений под общим названием «Дорога через хаос». В начале 1985 года напечатана новая повесть «Роль» («Студенческий меридиан», 1985, № 1–2), а в 1986 году в том же «Студенческом меридиане» (№1-6) публикуется журнальный вариант романа «Как птица Гаруда».

Анчаров и его творчество глазами современника

В конце творческого пути, в повести «Записки странствующего энтузиаста», Анчаров признается: «Я заметил за собой, что читать правду я иногда люблю, а писать — нет». Он был законченным романтиком, и даже реальные жизненные ситуации в его пересказе обычно менялись до неузнаваемости, приобретая возвышенно-романтический оттенок, которого изначально не содержали. Таковы, например, созданные им образы благушинской шпаны — воры и бандиты в реальности, у Анчарова они становятся скорее положительными героями. Отрицательные у него — мещане, к которым он относит всех, кто заботится исключительно о собственном благополучии, и не имеет никаких возвышенных целей в жизни.

В число идеалов поколения, к которому принадлежал Анчаров, (его представителей потом стали называть «шестидесятниками»), прочно вошло неприятие всего материального. Возникнув, без сомнения, как конформистская уступка властям, это неприятие постепенно вошло в число определяющих черт поколения. Сыграло свою роль и то, что отрицательное отношение к богатству и стяжательству всегда было характерно для российской православной культуры — в этом коммунистическая мораль и старинные традиции нашли друг друга. Стремление к материальному благополучию или хотя бы его внешним признакам — дачке, занавесочкам на окнах, цветочкам на подоконнике, коврам на стенах, — презрительно называлось «мещанством». С ним боролись, его высмеивали, от него открещивались. Роль Михаила Анчарова среди представителей его поколения не поддается простой оценке. В той эклектичной мешанине полярных политических взглядов и подходов к оценкам недавнего прошлого, смеси приспособленчества, отрицаний и разочарований, которую представляло советское общество к шестидесятым-семидесятым годам ХХ века, Анчаров был единственным, сумевшим не только выделить из коммунистической идеи все хорошее, что в ней содержалось, но и полностью очистить этот идеал от налипшей на него политической грязи и сохранить его в таком виде для потомков. Он был тем, кто сформировал и придал законченность идеалам целого поколения. Поколение это влияние не всегда замечало: его идеи настолько соответствовали ожиданиям, что тут же растворялись в воздухе, становились общим местом, и никто уже не помнил, что именно Анчаров сформулировал нечто, очевидное теперь для всех. Но место неофициального и непризнанного, но самого настоящего властителя дум поколения «шестидесятников» остается за ним навсегда.

Юрий Ревич.

Материал печатается в сокращенном виде, с полной версией можете ознакомиться на сайте : http://mirmuz.com/post/6221/Jurij_Revich_Mihail_Ancharov_i_ego_tvorchestvo

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!