ВСЁ ЖИВОЕ ОСОБОЙ МЕТОЙ…

dadmin Газета, Статьи из газеты №34 (2019)

(продолжение, начало см. в НП №33)

ГРОССБЕРГ Христофор… (отчество  моего  прадеда,  как  и  все  остальное,  мне  неизвестно, поскольку

несколько поздновато мне в голову пришла мысль основательно заняться собиранием сведений о своей родословной.  Единственно,  что  мне  удалось  выяснить,  что  по  мужской  линии  он  из тех самых прусов, о которых мною говорилось выше…Еще хуже обстоит дело с моей прабабкой. Кроме старинной фотографии этой моей дальней родственницы, где она сфотографирована с моим отцом (предположительно в возрасте четырех – пяти лет), нет ничего решительно. Ибо имеется лишь версия, что изображенная на фото дородная женщина из состоятельного семейства либо немка, либо литовка.

 

ГРОССБЕРГ Христофор Христофорович – мой дед. Что известно о нем? И тут лишь самая малость: управляющий имением на Волыни, собственником которого был кто-то из царских вельмож.

 

ГРОССБЕРГ (урожденная Новицкая) Домна Яновна (по советскому паспорту, Доменика Ивановна). По мужской линии, из дворянской (шляхетской), среднего достатка, семьи. В 1898 году окончила в Варшаве акушерско – гинекологический факультет Варшавского Государственного Университета. В 1899 году вышла замуж. В 1900 году родила сына, названного Георгием  в честь Святого Георгия-Победоносца.

 

РОДИТЕЛИ (отец и мать)

ГРОССБЕРГ Георгий Христофорович  – отец. Родился в селе Бочаница, Сиянецкой волости, Острожского

уезда, Волынской губернии, в указанном выше году. В августе 1914 года, спасая свою семью от всевозможных,  связанных  с военными  действиями форс – мажорных  обстоятельств, коими обычно богаты

любые войны, мой дед отправил свою жену и 14 – летнего сына (само собой не с пустыми карманами подальше  от  Волыни,   в  ту самую  Московскую  область,  в  которой  ему  дважды  довелось  побывать  по

хозяйственным делам в довоенную пору.

 

Вполне естественно,  что  прибывшая  в  незнакомую  ей  местность Домна Яновна, в целях безопасности, основную часть привезенных с собою денежных средств сдала на хранение в один из банков города Воскресенска, оставив в своем распоряжении лишь не слишком большую сумму «на хозяйственные нужды».

 

Великий Октябрь 1917 года кардинально изменил материальное положение «беженцев». Банки национализировали, границы закрыли. По причине чего, прибывшим «временно» в Подмосковье из Волынской губернии, пришлось сменить городское жилье  в Воскресенске на менее престижное в частном секторе железнодорожной станции Гучково  и  приспосабливаться к вокруг происходящему…  Однако, как говорится в известной русской поговорке: «Пришла беда – отворяй ворота».

 

Оставшийся в Бочаницах охранять господское добро глава семейства заболел тифом и умер. В связи с чем, вместо того, чтобы «грызть гранит науки» в городских условиях до конца войны, отцу пришлось трудоустраиваться на Дедовскую ткацкую фабрику в качестве помощника мастера по наладке ткацких станков, а моей бабушке (имевшей, как уже сказано выше, медицинское образование, при сложившихся обстоятельствах, не оставалось ничего другого, как только довольствоваться должностью операционной сестры – единственной  вакантной в вышеуказанной больнице.

 

ГРОССБЕРГ Прасковья (Параскева) Сергеевна, урожденная Белова – моя будущая мать, родилась в 1903 году в деревне Свестор Тамбовской области, в бедной крестьянской семье. В 18 лет она, с двумя младшими братьями, осталась сиротой. Ее родители умерли от голода в 1921 году. То же самое произошло и с двумя ее подругами – одногодками из той же деревни,

И вот, сдав с помощью дальних родственников братьев в детский приют и прослышав о том, что на Дедовскую ткацкую фабрику из близлежащих областей, по оргнабору на краткосрочные курсы ткачих, приглашаются умеющие читать и писать девушки и молодые женщины, моя мать и двое ее подруг, без долгих  раздумий, отправились в Подмосковье, чтобы  начать  теперь  уже  вполне  самостоятельную,  взрослую жизнь «с чистого листа».

 

Когда Доменика Ивановна узнала, что ее единственный и горячо любимый сын (которому она прочила в невесты девицу «по своим меркам»), имеет намерение обвенчаться с сиротой, «без роду и племени», она заявила моему будущему отцу свое категорическое «нет». Но ее отпрыск (как раз и был из тех самых «христофоровичей», которые генетически не приемлют чьих-либо советов, от кого бы те не исходили) настоял на своем и бабушка уступила.

 

Что именно, представляла из себя свадьба моих родителей – не знаю. Раньше не утруждал себя подобного рода вопросами, а когда заинтересовался, то уже не у кого было спросить. Впрочем, судя по всему, то была обычная рабочая свадьба в летнюю пору 1925 года. А в конце марта 1926 года, т.е. девять месяцев спустя,  на свет появился и я.

 

В феврале 1927 года, скрыв свое истинное происхождение, родитель мой вступил в ряды РКП(б), а в 1928-ом, Воскресенским Укомом РКП(б) был направлен на партийную учебу в город Ленинград. Получив комнату в коммунальной квартире дома 13/18 на ул. Красных Зорь (ныне Каменноостровский проспект), приехал за мной и моей матерью в Гучково и увез с собой.

 

В 1930 году, в годы  коллективизации  сельского  хозяйства,  Георгий  Христофорович был, как «двадцатипятитысячник»,  направлен   в   бывшую  немецкую  колонию   Циммервальд,  Голопристаньского

района Херсонской области с поручением возглавить местный совхоз. А в первой декаде 1933 года мой отец, после завершения на Украине означенного «мероприятия», вернулся в Ленинград, с назначением на должность заведующего секцией стройматериалов жилищно – строительного отдела Нарвского райсовета.

 

Пройдет немало времени, прежде чем мне, с помощью архивных документов, удастся, найти ответ на далеко  не простой  вопрос:  почему  мой  отец  в  конце июня 1934 года  оказался вынужден «исчезнуть» из

Ленинграда  в  неизвестном  направлении,  оставив  фактически  без  средств к существованию  свою  жену

с двумя малолетними детьми.

4

Согласно сделанному мною в мае 2010 года запросу в Санкт – Петербургское учреждение «Центральный

государственный архив историко-политических документов», мною была получена копия с оригинала «дела коммуниста Гроссберг Георгия Христофоровича» от 15 февраля 1934 года.

 

Как усматривается из Опросного листа Ленинградской Областной Контрольной Комиссии Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков) от 15.02.1934 года, данный документ был направлен из ЛОКК ВКП(б) в Районную Рабоче-Крестьянскую Инспекцию Нарвской Районной Комиссии ВКП(б), которая 28 февраля 1934 года вынесла ПОСТАНОВЛЕНИЕ об исключении коммуниста Гроссберг Г.Х. из рядов ВКП(б) «за нарушение трудовой дисциплины: появление в нетрезвом виде в помещении жил. секции райсовета во время исполнения служебных обязанностей и 2 дня отсутствия на работе без уважительных причин». Но – «учитывая хорошие отзывы местной парторганизации; осознание виновным своего поступка, с обещанием исправиться, партколлегия КК ВКП(б) решила: в партии оставить, объявить строгий выговор».

 

Так, что же все-таки побудило моего отца, после относительно благополучного завершения разбирательства по делу «о появлении на работе в нетрезвом состоянии  и двух прогулах»,   б е с с л е д н о  исчезнуть. И хотя предельно точного ответа на заданный вопрос установить уже нет никакой возможности, тем не менее, имеется определенная версия, с достаточно логичным обоснованием. Судя  по  всему,  причиной   подобного   демарша   «в  неизвестном   направлении»,  вполне могло бы быть присутствие         в двух партийных документах словосочетания: «происхождение из крестьян», которое, надо полагать, постоянно держало моего отца в нервозном состоянии быть уличенным в сознательном «сокрытии действительности своего происхождения». Тут уж не то, что «строгим выговором», простым исключением из членов партии не обошлось бы… Особенно, если учесть последствия такого события, как убийство Сергея Мироновича Кирова 1 декабря 1934 года.

 

Поэтому, отцу просто крупно повезло. В лучшем случае – ГУЛАГ. А могли, «под горячую руку», и расстрелять. Однако история, как известно, не терпит сослагательных наклонений. Следовательно, не будем гадать, как могло бы или не могло бы быть, а лучше обратимся к фактам, меня непосредственно касающимся.

 

В феврале 1936 года неожиданно, скоропостижно умерла мать. Поскольку взять на воспитание меня и мою сестру 1933 года рождения после смерти матери было некому, то нас, с учетом возраста, распределили в разные детские дома города на Неве.

 

Первый детдом, куда я был определен, оказался детский дом № 62 на Березовой аллее города Ленинграда (в дальнейшем расформированным). Следующим был детдом имени  И.В.Сталина,  в  Царском  Селе  (ныне  город  Пушкин,  ул. Оранжерейная  и  угол Октябрьского бульвара). Затем, в 1938 году, детский дом № 22, в Ковенском переулке города Ленинграда. И, наконец, детский дом № 41 на ул. Писарева, д.12  (рядом  с кондитерской фабрикой имени Самойлова – шефами нашего детского дома), о котором хотелось бы рассказать поподробнее, после имевших место событий – бунта детдомовцев в детдоме № 22.

 

Специализированный детский дом № 22 в Ленинграде (бывший, с 1820 года, Громовский приют св. Сергия Радонежского), носил название специализированного потому, что среди «трудновоспитуемых» был исключительно лишь один контингент – мальчики. Воспитатели – исключительно мужской состав… Трехэтажное здание. На первом этаже детдомовская столовая. На втором, огромный зал со сценой для проведения соответствующих мероприятий. На третьем, кабинет директора и комнаты «обслуживающего персонала». На среднем этаже, пожалуй, и остановимся, поскольку все события, о которых пойдет речь, произошли в основном на нем.

 

Вход в зал осуществлялся через двустворчатую стеклянную дверь, которая делила стену почти на две равные части. Справа, в нескольких метрах от дверного проема ступеньки на сцену. На стене, слева от входа, смонтирована большущих размеров звезда из цветного стекла, вмонтированного в тонкие деревянные рамки. На противоположной стене, за обычным стеклом, оклеенном по бокам полосами тканного материала коричневого  цвета,  исполненные  типографским  способом,  графические  изображения известных  ученых,

писателей, поэтов, художников и т.д. разных стран и эпох.  В левой от входа части зала, напротив сцены, два

огромных окна. В углу стены, после окон, черный  рояль на толстых ножках, от которого метрах в 2,5-3 вход

5

в библиотеку. В библиотеке стеллажи с книгами, шкаф с какими-то кубками, средних размеров. На столике, драпированного красным материалам, большой гипсовый  бюст И.В.Сталина. Красное знамя (судя по всему, “переходящее”). На сцене огнетушители и выход в подсобку. На полу, вдоль стен, где присутствуют пустоты, выстроились в ряд сдвоенные и счетверенные сиденья, какие обычно бывают в клубных помещениях и кинотеатрах.

 

1938-й год. Середина июня. Утро. После завтрака, обитатели детского дома «специального назначения»» расходятся, кто – куда. Старшая группа, в подвальное помещение с оборудованными там слесарными мастерскими, а те, которым, от 10 лет до 15-ти, на 2-ой этаж, в библиотеку.

 

Поскольку библиотекарша еще не пришла, ребятня сгрудилась возле окон, откуда хорошо виден конец противоположного здания, на углу которого возвышалась тумба для разного рода объявлений (помнящая, вероятно, еще царские времена). Около тумбы двое в рабочих комбинезонах. Тот, что с ведром и кистью в руках, наносил на тумбу клеящий раствор, а другой обеими руками расправлял на мокром месте приклеиваемый плакат. На плакате были  изображены игольчатые рукавицы, сжимающие многоголовую змею (гидру). Под рисунком надпись: «ЕЖЁВЫ РУКАВИЦЫ ДЛЯ ГИДРЫ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ»…

 

И – все.. Обычная повседневность, не предвещающая ничего форс-мажорного. И тем не менее, кто бы мог подумать, что стенам  спец. детдома вот-вот предстоит увидеть настоящий «детский бунт».

 

В общем и целом, воспитательный состав данного детдома, состоял из лиц не шибко, скажем так, хороших, но рукоприкладства не допускавших. И, тем не менее, как говорится,  «в семье не без урода». И один такой был – Епсиков Арон Самуилович (которого его подопечные, заглаза, называли не иначе как (пардон) Ёпсик. Вот из-за него то и возник весь «сыр-бор».

 

Детдомовцы – это особая разновидность детей, у которых, помимо сильно развитого духа  коллективизма,  имеется  еще и до предела  обостренное  чувство  соответствующего реагирования на любую  НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ, от кого бы она, не исходила. У тех, кто воспитывался в детском доме – это на всю жизнь, как у любых обездоленных.

 

Причина, по которой возник конфликт между воспитателем и малолеткой, так и осталась для меня неизвестной, потому как в это время все мое внимание было сосредоточено на том, что происходило на улице. Действуя по принципу «мне сверху видно все», я пытался прочитать написанный текст буквами           в несколько раз меньше, чем заголовок. Однако кульминацию того, чем закончилось выяснение отношений между конфликтующими сторонами разного возраста, я успел увидеть. Судя по всему, визави Епсикова дерзил ему и, возможно, даже употребил в  словесной перепалке по отношению  к воспитателю ту самую неприличную «кликуху» в присутствии своих сотоварищей. Есть также все основания полагать, что не будь подобного, не произошло бы и дальнейшего. Но тут, после прозвучавшего во всеуслышание, у мужика явно отказали тормоза и он, не думая о возможных последствиях, двумя руками схватил пацана за «шкирбан» и бросил его на пол вниз головой, со сцены, с метровой высоты.

 

Есть такое выражение: «капля переполнившая чашу». Лучшего определения, пожалуй,  к случившемуся и не подберешь. В мгновение ока на сцене оказался с десяток 15-ти летних подростков, принявшихся руками и ногами избивать должностное лицо, не сумевшее справиться с собственными эмоциями. На первых порах избиваемый предпринял было попытку действенного сопротивления, но увидев, что количество бросившихся на помощь товарищам резко возрастает, дал дёру. То есть, со сцены его словно ветром сдуло. Одномоментно, преодолев ступенчатый спуск со сцены на пол, он оказался у входной двери, и был таков. Естественно, что вслед за ним никто не побежал, так как у присутствующих в зале детдомовцев спонтанно возникла более подходящая идея выражения протеста против  произвола детдомовских власть имущих – «бунт».

 

Само собой разумеется, что ни у никакой библиотекарши не возникло бы в данный момент желания пробираться через кордон взбудораженных детей к месту работы. Однако отсутствие ключа от библиотечных дверей воинствующую братию не смутило. Нашлись умельцы, которые буквально в два счета справились с подобным  препятствием, а оказавшись  внутри,  приступили  к  переносу  из  библиотеки в зал, решительно все, что могло пригодиться для «боевых действий».

6

Скопившемуся на лестнице третьего этажа руководству детдома было видно решительно все, происходящее  этажом  ниже.  Однако все их попытки вступить  с  бунтовщиками в переговорный процесс не имели успеха. А когда сверху в адрес последних посыпались угрозы, эти самые последние,  в ответ, через разбитые стекла входных дверей, стали швырять стеклянные прямоугольники с портретами поэтов, писателей, художников и пр. деятелей искусства, снятых со стен.

 

Дальше – больше… Помните, хорошо известное революционное: «камень – оружие пролетариата!». Ну а поскольку никаких камней в зале не оказалось, нашлось в библиотеке.  Тяжеленный гипсовый бюст Сталина стащили с «постамента» и грохнули о библиотечный пол. Раздробили на более мелкие куски, сложили в кучу около баррикады. Рядом демонтированную звезду из разноцветного стекла, вместе с деревянными планками. Водрузили на баррикадное сооружение, принесенное из библиотеки Красное знамя и стали ждать штурма. Удостоверившись в том, что справиться своими силами с внезапно возникшей проблемой не удастся, дирекция детского дома позвонили в пожарную часть и, объяснив по телефону основную суть событий, попросили  о помощи.

 

Две пожарных машины (мы их видели в окно) прибыли с такой же быстротой, с какой обыкновенно выезжают на пожар. Пожарники в касках подтащили пожарные рукава к пожарному гидранту на втором этаже детдома и двинулись на третий этаж с медными наконечниками брандспойтов в руках. Противная сторона тоже не сидела сложа руки. Снятые со стен на сцене огнетушители были положены на самый край сцены, как наиболее подходящее место для ответа на водяные струи. Помимо этого, опрокинули навзничь рояль, для того, чтобы отвинтить толстые, фигурные ножки, превратив их в «боевые дубины».

 

Едва пожарники приблизились к входным дверям в зал. Как в них полетело все то, что было приготовлено для обороны. Нападающие под градом обрушившегося на них, отступили, но не надолго. Вскоре они появились вновь и под прикрытием спальных матрасов, подойдя вплотную к дверям, обрушили на обороняющихся водяные струи. В ответ получили струи из огнетушителей. Но и это еще не все. Прикрывшие головы матрасами пожарники, лишили себя тем самым возможности следить за происходящем на баррикаде. Этим воспользовались обороняющиеся. Действовали парами: один стаскивал с головы пожарника матрас, а второй бил по пожарной каске рояльной дубиной. В конце концов, пожарники были вынуждены признать свою несостоятельность в решении поставленной перед ними задачи и отправиться восвояси.

Тогда-то вот, судя по всему, дирекции детского дома, хотя изначально и не желавшей  «выносить сор из избы», тем не менее, хочешь – не хочешь, все же  пришлось-таки обратиться в правоохранительные органы, с соответствующими объяснениями. Узнав, с чем именно им предстоит иметь дело, в Ковенский переулок выехала оперативная группа на четырех милицейских «газиках». Для обороняющихся это было сюрпризом. Почти все, что имелось для обороны, было израсходовано на пожарников. Пополнить израсходованное было уже неоткуда. Но это не сломило воли бунтующих к сопротивлению, поскольку в нужный момент к ним подоспели свежие людские резервы.

 

Работавшие в подвальных, слесарных мастерских ребята из старшей группы, прослышав про происходящее наверху, прекратили работать и прихватив с собой напильники со снятыми деревянными ручками, через подсобные помещение, ринулись на помощь обороняющимся… В отличие от пожарников, прибывшие оперативники имели немалый опыт в делах подобного рода. В течение каких-то пяти – десяти минут они взломали дилетантски возведенную баррикаду и ворвались в зал.

 

Я не стану описывать всего драматизма происходящего в зале, но прибывшие действовали с профессиональной быстрой, отправляя «под конвоем» одного бунтовщика за другим на первый этаж в детдомовскую столовую. Помню  лишь, как крепкие мужские руки одномоментно завернули  мои  за  спину и, сопроводив пинком  под  зад,  отправили  вниз, вслед за ранее отправленными.

 

Все окончилось довольно быстро. Внизу, под охраной правоохранителей оказалось около сорока «возмутителей спокойствия». Человек двадцать сумели, под шумок, сбежать через подсобное помещение, а  находящихся   под   присмотром   «внизу»  (после  успешно   завершившейся   баталии  «профессионалов» с  «дилетантами»),  погрузили  по  десять  человек  в   милицейский  транспорт  и  доставили  на  Дворцовую площадь.

 

7

Архитектурный ансамбль, возникший во второй половине XVIII  –  первой половине XIX веков. С 1918 по 1944 год – площадь имени К.И.Урицкого… С зданием Главного штаба, построенного в стиле ампир по проекту архитектора К.И.Росси в 1810 – 1829 годах.

 

После Октябрьской революции 1917 года, поначалу, в данном  здании располагался Народный Комиссариат Иностранных дел, а впоследствии отделение милиции, имевшее внутри за фасадом здания свой собственный обширный следственный изолятор. Куда нас, в середине июня 1938 года, и доставили с Ковенского переулка.

 

Что представлял собой этот «внутренний» следственный изолятор? Почему внутренний? Потому что снаружи хорошо разглядеть не удалось, так как привезли нас сюда опера явно не на экскурсию.

 

На 2-ом этаже СИЗО нас поместили в камеру, с нарами в два этажа. Достаточно обширную, чтобы туда легко поместилось несколько десятков человек. Могу дополнить сказанное еще и тем, что кормили нас три раза в день едой, приготовленной из таких продуктов, которые ныне, увы, окончательно и безвозвратно умерли вместе с Советской властью. Нам давали какао, шоколадные конфеты, а первое и второе в обед почти ресторанное.

 

Не могу также не поведать и об одном интереснейшем факте, имевшем место во время нашего непродолжительного содержания в «застенке» НКВД.

 

В любой тюрьме, будь то КПЗ (камера предварительного заключения) или СИЗО, в обязанности дежурного входит периодическое заглядывание в дверной глазок, чтобы быть  в курсе происходящего           в камере. Игра в карты, как бы само собой разумеющееся, в тюремных условиях категорически запрещена. А тут – пацаны открыто тасует колоду карт, сопровождая ту или иную картежную игру соответствующими возгласами.

 

Что делать дежурному надзирателю обнаружившему подобное? Правильно, немедленно пресечь подобного рода безобразие, отобрав карты у играющих после произведенного обыска… Так оно и было. Дважды входила в камеру изолятора пара надзирателей, проводя самый тщательный «шмон» (обыск) и все безрезультатно. В третий раз оба пришли со старшим по смене, который сказал: «Даю вам честное слово, что не отберу у вас карты, если скажете, куда вы  их прячете. Да так, что мы не можем найти».

 

Все очень просто, поведал спрашивающему один из тех, кто прятал карты. Мы кладем их в карман тому, кто остается у двери. После обыска, каким бы он не был тщательным, вы естественно, ни каких карт не находите. А перед вашим уходом, мы забираем их оттуда, куда положили.

 

Карты у играющих действительно больше не отбирались. «Милицейские» держали слово. А на следующий день, во второй его половине, «арестантов»  стали развозить по разным детским домам. Дошла очередь и до меня. Поскольку на вид мне можно было дать лет 13-14, то нас – пятерых, такой же возрастной категории, на милицейском «газике», и привезли в специализированный детский дом с «особым режимом»» (один из особняков бывшего полковника Лейб – Гвардии Конного полка Федора Григорьевича Козлянинова), отданный  властями в 30-х годах под  «детский приют».

 

8

ЛОБЕС Густав Генрихович (14.06.1912 – 28.10.2007):

«Если бы старые питерские улицы могли говорить, они непременно вспомнили бы этого высокого худого мальчика из 33-ей школы на Крюковом канале. Этакого общественника, председателя учкома…

 

1930-й год. Выпускник Густав Лобес собирается поступать в педагогический  институт имени Герцена. И стоп! Помешала биография. Страна делала ставку на «кадры из низов», на рабочих и крестьян. Интеллигентный умница Густав, сын  служащего, в эти славные ряды «по происхождению» не вписывался и в институт не попал. Пришел за советом к директору школы, и тот, не раздумывая, предложил  Густаву  должность пионервожатого. Пионерское движение в ту пору еще только развивалось, школы  напрямую работали с крупными предприятиями: сборы, субботники, концерты агитбригады – год пролетел, как день. Пионервожатый  Лобес  работой  своей   был  увлечен  безмерно  и  менять ее  на какую-либо  другую  не

хотел. Осенью 34-го года Густава должны были призвать а армию – в ту пору призывниками становились в 22 года. В Ленинграде формировали корпус для отправки на Дальний Восток, и хотя друзья по комсомолу предлагали Лобесу «договориться с военкоматом» об отсрочке службы, Густав решил ехать по спецнабору. Там, на Дальнем Востоке, он получил заветные два кубика в петлице, став младшим политруком, а вернувшись в Питер после демобилизации, снова пошел в родную школу. Прежний директор школы в ту пору место работы уже поменял. Однако по его рекомендации, Лобесу – как хорошему семьянину и просто хорошему человеку предложили занять должность заместителя директора по воспитательной части не где-нибудь, а в детском доме «для трудновоспитуемых мальчиков».

 

При детдоме была своя школа, мало чем отличающаяся  от знаменитых колоний Макаренко, с двумя «вышколенными сторожами» у входных дверей в здание, о котором речь… Он до сих пор вспоминает, какая невыносимая, трудная и даже опасная была эта работа. Маленькие воры и бродяги, слетевшиеся в Питер со всей страны, не хотели учиться и работать в мастерских. Они дерзили. Они ругались матом. Они плевали сквозь зубы. И надо было их полюбить вот такими – озлобленными, недоверчивыми, хитрыми…

 

Удивительно, но Густав смог и это. В «особой» школе появились пионерские отряды – это для бывших малолетних преступников-то! Некоторых пацанов даже приняли в комсомол. Детский дом для трудных подростков, надо отметить, был образцовым. Особняк на улице Писарева, неподалеку от Мариинского театра, процветал – большой, чистый, ухоженный. В столярных и слесарных мастерских мальчишки делали полированные ящички для геологоразведки и «американские патроны» для токарных станков – товар незамедлительно  находил сбыт.

 

Детдом богател. Детей отменно кормили, вывозили на дачу, водили на премьерные  спектакли в ТЮЗ и кино. К майским праздникам пошили воспитанникам, по спецзаказу, костюмчики по меркам, и детдомовский духовой оркестр вышел на демонстрацию «одетый  с иголочки»… Но Густав Генрихович не только учил других. В ту пору он и сам учился на вечернем отделении «герценовского» института и точно знал, что после детдомовских будней любая работа покажется ему игрушечной.

 

В июне 1941 года детдом уехал на дачу в Сиверскую. И, когда от властей пришло распоряжение срочно вернуть мальчиков в Питер для эвакуации, казалось, что война закончиться через неделю-другую. Верить в плохое не хотелось. Густав Лобес, получив извещение о мобилизации, сдал дела и – маленький «командир», как тогда называли офицеров, отправился на склад за обмундированием и наганом под номером 41.

 

В местечке Боровичи Новгородской области его назначили старшим инструктором Политотдела 281-й стрелковой дивизии. «Я воевал, как все, – рассказывает Густав Генрихович, – сначала мы держали оборону в составе 8-ой Советской армии, отступавшей из Прибалтики. Несли великие потери, удержались на речке Воронке  – и там, на обелиске теперь высечены дорогие для меня слова: «Здесь стояли насмерть воины 281-й стрелковой дивизии».

 

… Голодали, мерзли, оторванные от Большой земли, делали попытки наступать с Невской Дубровки и в конце сорок первого года вышли на Волховский фронт. 9 марта 42-го началось наступление  на  Любань, а  на  другой день  Густава Лобеса ранило. Даже после операции он не хотел отставать от родной дивизии, в которой воевало множество друзей и даже бывших воспитанников его любимого детского дома. Но через полгода врачи все равно списали его на «берег». И «берегом этим оказался вятский край…»  (Ирина Кушева, газета «Вятский край».13.07. 2002 года).

 

«По воспоминаниям современников, это был удивительной доброты человек, полный творческих замыслов, бескорыстно преданный детям опытный руководитель, видевший перспективу и целенаправленно работавший на неё. Бывший заведующий облоно Ю.М. Головнин так охарактеризовал Густава Генриховича: «Это один из авторитетнейших работников народного образования. Его отличали работоспособность, умение любое дело доводить до конца, преданность профессии… Он воплощение высокой интеллигентности, такта, принципиальности, справедливости».

 

Председатель Российского детского фонда  А. А.Лиханов  писал:  «В трудные послевоенные годы Густав

Генрихович поднял на крыло целые поколения вятских ребятишек, своим добрым словом спас тысячи человеческих судеб» (Новости. ru 2012 год).                    (Продолжение следует)

 

Юрий Соловьев

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!