Поэзия узников гулага

dadmin Газета, Статьи из газеты №24 (2019)

(антология)

«В антологию включены в хронологической последовательности стихи жертв советского режима, сочиненные в тюрьмах, лагерях, ссылках или спустя годы после освобождения; стихи расстрелянных  поэтов.  Среди  авторов  книги,  наряду  с  профессиональными  литераторами,

люди  всех  социальных  групп  и  самых  разных  профессий.  Как  правило,  стихам  каждого

участника антологии предшествует краткая биографическая справка…  (Документы. Россия ХХ век). ГУЛАГ был мобильной, постоянно обновляющейся трудовой армией, где жизнь большинства заключенных заканчивалась в течение нескольких лет, а то и месяцев…

Без потаенной поэзии узников ГУЛАГа история советского периода выхолащивается и в значительной мере лишается главного содержания, если главным в истории считать человека, его жизнь и судьбу…»

К сожалению, «полного представления о поэзии узников ГУЛАГа мы уже никогда не сможем получить, как и не узнаем имен и судеб многих авторов. Даже после освобождения из лагеря, в «хрущевскую оттепель», редко кто из бывших заключенных решался посылать           в литературные журналы стихи о пережитом. Власть оставалась все та же и карательные органы все те же… Прошло около сорока лет, прежде чем начали появляться небольшие по объему и числу авторов сборники поэтов – узников ГУЛАГа. Но за это время умерли и многие поэты, и их друзья – хранители рукописей…»

Виленский Семен Самуилович (1928-2016)  – составитель, в частности, антологии «Поэзия узников ГУЛАГа. Москва. 2005… Итак:

Уголовное дело № 52-13

П Р И Г О В О Р

Именем СССР 11 января 1952 г. Специальный суд ИТЛ «Н» МВД в составе: председательствующего – АСТАХОВОЙ,

нар/заседателей – БОЖАНОВА и ШТУКАТУРОВА

при секретаре – Федоровой.

С участием прокурора – КОЗЛОВА.

Адвоката – КОРОБЕЙНИКОВА,

 

в  закрытом судебном заседании, в помещении суда «Н», рассмотрел дело по обвинению:

  1. ГРОССБЕРГ Юрия Георгиевича, 1925 года рождения, уроженца села Павловское, Истринского района, Московской области, происходящего из рабочих, по национальности русского, имеющего образование 7 классов, одинокого, в прошлом судимого – в 1946 г. по ст. 59-3 УК РСФСР, к 10 годам лишения свободы, в 1946г. по ст.170 УК РСФСР к 1 году лишения свободы, в 1947г. по ст.72 ч.2 УК РСФСР к 3 годам лишения свободы, с присоединением  неотбытого срока мера наказания определена в 10 лет лишения свободы.

Обвиняемого по ст.58-10 ч.1 УК РСФСР.

Рассмотрев материалы предварительного и судебного следствия, суд установил:

ГРОССБЕРГ Ю.Г,. отбывая срок наказания на 2 лагерном пункте 5 отделения лагеря «Н», на протяжении 1950 – 1951г. писал стихи контрреволюционного содержания, в которых клеветал

на советскую исправительно-трудовую политику, и на условия жизни в Советском Союзе. Так им были написаны стихотворения: «Марш заключенных», «На железный засов», «Нужда», «Пушкину» м др.

Кроме того, Гроссберг было написано произведение «Далеко от Москвы», в котором он также возводил клевету на исправительно-трудовую политику Советского Союза. Все свои

произведения Гроссберг давал читать заключенным.

Допрошенный в судебном заседании Гроссберг виновным себя в написании стихотворений

и текста повествования  «Далеко от Москвы признал,  утверждая,  что антисоветскими  он  эти произведения   не   считает.  Однако  на  предварительном  следствии  он  признавал,  что  его

произведения носят действительно антисоветский характер, последнее с полной очевидностью

подтверждается текстом написанных им произведений, приобщенных к делу.

Кроме этого, виновность Гроссберг подтверждается и показаниями допрошенных свидетелей. Суд находит совершенный состав преступления доказанным.

Руководствуясь ст.319-320 УПК

 

П Р И Г О В О Р И Л :

 

ГРОССБЕРГ Юрия Георгиевича, на основании ст.58-10 ч.1 УК РСФСР подвергнуть лишению свободы сроком на ВОСЕМЬ лет, с поражением в правах, предусмотренных пунктами:  а, б, в ст.31 сроком на ПЯТЬ лет. В силу ст.49 УК РСФСР неотбытый срок наказания  по предыдущему приговору неполностью присоединить к мере наказания, определенной настоящим приговором, и к отбытию считать ДЕСЯТЬ лет  лишения свободы с последующим поражением прав на 5 лет.

Срок отбытия наказания исчислять с 11 января 1952 года, оставив меру пресечения до вступления приговора в законную силу без изменения – содержание под стражей. Вещественные доказательства тексты произведений Гроссберг  с контрреволюционным содержанием оставить при деле. Взыскать с осужденного в пользу юридической консультации за выступление адвоката Коробейникова 100 рублей.

Приговор может быть обжалован в Верховный суд СССР в срок 72 часа с момента вручения копии приговора, осужденному через суд его вынесший.

Председательствующий – /АСТАХОВА/

Нар/заседатели: БОЖАНОВ, ШТУКАТУРОВ

Круглая гербовая печать.

 

Дело № 63по88пр

 

П О С Т А Н О В Л Е Н И Е

ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СУДА РСФСР

г. Москва

3 августа 1988 года

 

Президиум Верховного Суда РСФСР в составе:

Председателя  Смоленцева Е.А.

Членов Президиума: Верина В.П., Вячеславова В.К., Карасева И.Н, Луканова П.П.

Сергеевой Н.Ю., Шубина В.В.

 

рассмотрел дело по протесту Прокурора РСФСР Емельянова С.А. на приговор суда

Исправительно-трудового лагеря «Н» от 11 января 1952 года, которым

ГРОССБЕРГ  Юрий Георгиевич, 1925 года рождения, уроженец с. Павловское,

Истринского района, Московской области, образование 7 классов, судимый в 1946 году по ст. 59-3 УК РСФСР к 10 годам лишения свободы, в 1946 году по ст.170 ч.1 УК РСФСР к 1 году лишения свободы, в 1947 году по ст. 72 ч.2 УК РСФСР к 3 годам лишения свободы,                   с присоединением неотбытого наказания к 10 годам лишения свободы, –

о с у ж д е н   по ст.58-10 ч.1 УК РСФСР к 8 годам лишения свободы, неотбытое наказание по

предыдущему приговору присоединено частично и окончательно определено 10 лет лишения свободы.

Определением судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР от 13 января 1956 года  приговор  изменен,  срок наказания Гроссбергу  снижен до 5 лет лишения

свободы.

В протесте поставлен вопрос об отмене судебных решений в отношении Гроссберга и прекращении дела за отсутствием в его действиях состава преступления…

 

 

 

 

ОКАЯННЫЕ ГОДЫ (1946-1956)

Дни скорби и тревог, дни горького сомнения,

Тоски болезненной и безотрадных дум,

Когда ж минуете?..

А.Н.Плещеев (1825-1893)

 

*    *    *

 

Я, не спеша, собрал бесстрастно,

Воспоминанья и дела,

И стало беспощадно ясно:

Жизнь прошумела и ушла

А. Блок (1880-1921)

 

КАК ГРУСТНО, ТАК ВОТ…

Как грустно, так вот, в день ненастный,

Собрав стихи все, и дела,

Вдруг осознать, предельно ясно,

Что жизнь фактически прошла.

 

И ничего в ней не осталось

Мне, ни иллюзий, ни надежд…

Причём, прошла, как оказалось,

Среди мерзавцев и невежд,

 

Среди ханжей и лицемеров,

Среди сексотов и лжецов…

(Кого со школы, с пионеров,

Влекло к карьере подлецов).

 

Среди известных, и безвестных,

Распятых бытом бедолаг,

И тех, кого в «загонах» тесных,

Сгноил прожорливый ГУЛАГ.

 

«Режим усатого тирана»

(И современных сволочей) –

Незаживающая рана,

В душе и памяти моей.

 

 

НА ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАСОВ…

 

«На железный засов заперты ворота

Неприступность острог охраняет,

Обнесённый высокой, кирпичной стеной

Дом стоит и прохожих пугает.

В этом замке суровом, и хмуром на вид,

Много душ заключенных страдает…».

И поёт эту песнь, кто тоскую не спит,

Злую долю свою проклинает.

 

Я слыхал эту песнь заключенный в острог,

Жгла огнём душу мне песня эта,

Только жаль, бесконечно, что вспомнить я смог,

Лишь всего два начальных куплета.

 

Два неполных куплета – к которым потом

Жизнь допишет, как медленно, скопом,

Гнал конвой нас  нещадно «чекистским кнутом»,

По таёжным, нехоженым тропам.

 

И останутся раной в душе навсегда,

Эти долгие страшные годы…

(Как и эти пять слов несвободы:

«На железный засов заперты ворота»).

 

 

ТАГАНКА

 

Москва. Июнь. Сорок шестого года лето.

Кусочек дня протиснулся в окно,

На подоконник улеглась полоска света,

А глубже в камере – почти темно.

 

Ни друга. Ни надежды нет. И ни привета.

Уж обо всём перетосковано давно.

Лишь прошлое в душе лежит полоской света,

А в будущем моём – совсем темно.

 

Настал рассвет, а город еще спит.

Не спит тюрьма, она давно проснулась,

А сердце ноет, сердце так болит,

Как-будто к сердцу пламя  прикоснулось».

(Из тюремного фольклора)

 

Э Т А П

 

Унылы, как напев тюремной песни,

Плетутся дни, смиреною толпой…

На пересыльном пункте Красной Пресни,

Опять этап готовит спецконвой.

 

И как в часы «прилива и отлива»,

Закованный в цемент, и сталь замков,

Тюремный двор, тревожно и шумливо,

Бушует «морем» стриженых голов.

 

Опять всё та же процедура «шмона».

Опять, в круговороте голых тел,

Спецчасть, к начальнику спецэшелона,

Бесстрастно носит кипы «личных дел».

 

От «Правил внутреннего распорядка»

Не отступив, буквально, ни на шаг,

Снуют опять «блюстители порядка»

Вдоль тех, кто гол, и кто ещё не наг.

 

Тасуемые, словно карт колода,

По восемь в ряд, под крики и галдёж,

Пройдя сквозь обыск, строятся у входа

Седые старики и молодёжь.

 

Всех возрастов и самых разных наций,

Стоят они, вплотную к воротам,

Готовые в дорогу отправляться,

К неведомым, далёким «берегам».

 

Уже по разным спискам (не однажды

Осмотренный, от головы до ног),

Стократ ответил безучастно каждый:

Свой год рождения, статью и срок.

 

Уже снял молча чёрные халаты,

Вспотевший от работы спецконвой;

Уже «красноголовые солдаты»

Проверили и выровняли строй.

 

Уже сержантом, в правилах движенья,

Объяснена стоящим дела суть…

И вот оно – последнее мгновенье,

Команда: «Марш!» (и по команде – в путь).

 

Осенний полдень низко стелет тучи

Над головной колонною людей…

Пустеет двор. Лишь остаются кучи

В этапе недозволенных вещей.

 

В какую глушь? Куда? В какое место

Нас повезут в ночи спецпоезда?

Пока ещё об этом не известно.

Но, в сущности, не всё ль равно – куда!

 

 

 

Бьется в тесной печурке огонь.

На поленьях смола, как слеза…

А. Сурков (1899-1983)

 

«БЬЕТСЯ В ТЕСНОЙ …»

 

«Бьется в тесной печурке огонь…».

Спят смертельно уставшие люди,

И густая, барачная вонь

Заползает в их тощие груди.

 

Оловянные блики огня,
Освещают голодные лица…

Кто-то стонет кого-то кляня,

Кто-то громко во сне матерится

 

Невесёлым, видать по всему,

Будоражит им душу и тело:

Что сказать! Для попавших в тюрьму –

Сны такие – обычное дело.

 

Бормотанье, невнятная речь,

Спящих чуть не в объятьях друг друга…

(Ах, чего не наслышится печь

По ночам, когда злобствует вьюга!)

 

И пока предрассветная рань,

Не отдаст их во власть непогоды,

Будет сниться им всякая дрянь

Ещё долгие, долгие годы.

 

КОЛДУЕТ НОЧЬ…

Колдует ночь над спящею тайгою,

В краю, где зорким глазом, до утра,

За зонною «запретной» полосою,

Внимательно следят прожектора.

 

А за столбами света, в липком мраке,

Как будто упираясь в стену тьмы,

Столпились деревянные бараки –

Родные дети «матери-тюрьмы»…

 

Воители «лесоповальной сечи»

На голых досках спят мертвецким сном.

Не сплю лишь я. Топлю я нынче печи,

Овладевая новым ремеслом.

 

Ещё вчера нуждался, дозарезу,

Я отоспаться (как и эти, вот),

Покуда злой, истошный вопль железа

Не выгонял нас сонных на развод.

 

Ещё вчера, с такими ж «мужиками»,

Закутавшись в немыслимую рвань,

Шагал я в лес, где снежными плевками

Встречала нас разбуженная рань.

 

Ещё вчера, в число «сыгравших в ящик»

Я б мог вписать и собственную плоть:

Но – уцелел. И «аки пёс смердящий»,

Готов твердить: «Хвала тебе, Господь!»

 

Хвала за то, что (тощий, как селёдка)

Я – доходяга, с «индивид.трудом»

Был по весне пристроен в лаптеплётку,

А с холодами стал истопником…

 

Грызёт огонь сосновые поленья,

Горит янтарным пламенем смола,

И падают, мне прямо на колени,

Охапки драгоценного тепла.

 

И бьются сердца гулкие удары

(Расстрелянного думами, в упор),

О бочку – печь, о лагерные нары,

И о высокий лагерный забор.

 

 

 

«Кровавый лес». Так во второй половине двадцатых

годов  старейшая английская  «Таймс» озаглавила своё

сообщение об отказе Англии закупать в Советской

России мачтовую сосну, заготавливаемую заключенными

Соловецких лагерей…»

Виктор Кравченко. «Тринадцать бежавших»

 

 

 

 

НИ ДЕНЬ, НИ НОЧЬ…

 

Ни день, ни ночь желанного покоя

Не могут дать душе моей больной,

Смотрю я грустно в небо голубою.

И в тягость мне луч солнца золотой.

 

Чужое всё мне в этом дальнем крае:

Леса и долы, воздух и вода,

И я не рад теплу и ласкам мая,

Как был им рад в минувшие года.

 

Я не гляжу восторженно, как прежде,

На эту новь, покрывшую поля,

И звонкий луг, в своей цветной одежде,

Не веселит, не радует меня.

 

Ни этот птичий гомон новоселья,

Ни шелест крыльев майского жука,

Не вызывают прежнего веселья,

В душе моей унынье и тоска.

 

Тоска по тем местам, что с детства милы,

Где каждый камень, каждый куст знаком.

Я всех Святых прошу, чтоб дали силы

Вернутся целым в милый край родной.

Пусть сарафан цветастый даль чужая,

В зелёный день одела на себя,

Ни солнца луч, ни звонкий голос мая,

Не веселят, не радуют меня.

 

 

Ш И З О

(штрафной изолятор)

 

Тут всё – почти. Но чуть не так.

По жестче «быт», скудней «диета»,

Плюс одинакового цвета

И свет дневной и ночи мрак.

 

Штрафной барак – в тюрьме тюрьма;

На Петропавловку похоже

(Где молчаливых стражей рожи

Сводили узников с ума).

 

Но здесь острожный звон ключей

Тюремной неми не опасен,

Посколь иные ипостаси

У «краснозвездных» палачей.

 

Шизо – не царский каземат.

В Шизо – с «отеческой любовью» –

Обильно крася стены кровью,

Гуляет вольно русский мат!

 

Здесь каждый каждому под стать –

И надзиратели и зеки…

Что стало с вами, человеки?

(Едрена в корень, в душу мать!).

 

 

 

 

Кто хочет сладко пить и есть,

Прошу напротив меня сесть…

(Из тюремного фольклора)

 

СВАЛИСЬ ЖЕ ДАМА …

 

«Свались же дама пик налево.

Свались, хоть в жизни только раз.

Но дама пик не захотела

И вышла, «курва», между глаз.

Его девятка огорчила.

Валет ограбил кошелёк,

Семерка по миру пустила
Король оставил без порток…»

 

Ах, эти годы молодые,

Где в жизни всё и вся вразброд!

И эти песенки блатные,

Что помнят люди «до» и «от».

 

Слова к тюремному шансону,

Гитары струнный перебор

(Я эту лагерную зону,

Забыть не в силах до сих пор).

 

Репрессии тридцать седьмого.

Разгул ГБшных «воевод».

И та же «дурь» – сорок шестого.

Без исключения, И вот,

 

«Не поминайте Бога всуе»,

Спел нам «народных судей» хор

(«Вышак» подельнику рисуя,

А мне, чуть мягче приговор).

 

И понеслось: штрафной Унжлага,

А дальше (в смысле «перемен»),

Был ОЛП* режимный Ивдельлага,

С названьем кратким: «Лагерь «Н»…

 

Кто говорит, что нету Бога,

Тот подаёт дурной пример,

Ведь не приди с Небес «подмога»,

Не избежать бы ОЗР.*

 

Война. Народу гибла масса.

Я ж ни в одном не пал бою,

А вот в утробе шахт Кузбасса,

Мне не спасти бы жизнь свою…

 

Ну, здравствуй, «чудная планета»,

С крутым названьем – КОЛЫМА!

«Двенадцать месяцев зима»…

(Куда же ты девала лето?)

 

Чтоб вечной спутницей ГУЛАГа

Не оказалась моя плоть,

От необдуманного шага,

Убереги меня, Господь!

 

* ОЗР – Особый, закрытый, режимный…

* ОЛП – Отдельный лагерный пункт

 

 

ПРОЩАЙТЕ!..

 

Прощайте! Уральские горы –

Что хуже любого врага;

Прощайте двойные заборы,

Прощай, вековая тайга!

 

Тайга, без конца и без края

Седая, от горя и слёз,

Проносится мимо, вдали пропадая,

Под мерные стуки колёс.

 

Прощай, край таёжный, унылый,

Где лагерь на каждом шагу,

Где зеков без счёта в могилу

Легло, вырубая тайгу.

 

Тайгу, без конца и без края,

Где «звери» имущие власть,

И есть – та кровавая, злая,

И самая страшная масть.

 

Мелькают дорожные шпалы:

Куда ж нас, в какой ещё – ад,

С «обжитого нами» Урала,

Колёса доставить спешат?

 

А ветер гудит, завывая,

В железных решётках окон…

В какие ж края, километры съедая,

Столыпинский мчится вагон?

 

 

 

ПРОЩАЙ, ТАЙГА…*

 

От суровых, таёжных краёв

Ухожу, на исходе апреля.

Покидаю лесных соловьёв,

Полюбив их волшебные трели.

От двуногих гулаговских псов

Ухожу по отбытии срока,

Есть для них у меня пара «ласковых» слов,

Лишь к тайге нет ни зла, ни упрёка.

 

Прощай, тайга! Давай обнимемся с тобой.

Ведь мы, порядком, друг от друга подустали.

Пусть соловьи поют о том, наперебой, ]

Во всех лесах сибирской магистрали.   ]  2 раза

 

Вот уже и Байкал позади.

Всё родное. Знакомо до боли.

Что же ждёт нас таких впереди,

Поотвыкших за годы от воли?

Бесполезно бодаться с судьбой,

Коль уж выпала доля такая…

Ухожу из-под стражи домой,

Накануне ДЕВЯТОГО МАЯ.

 

Прощай тайга! Давай обнимемся с тобой.

Забудем все невзгоды и печали.

Пусть соловьи поют о том, наперебой, ]

Во всех лесах сибирской магистрали.   ]  2 раза

 

День Победы – ВЕЛИКИЙ УСПЕХ,

Кто прошёл от Кремля до Рейхстага.

Но не худо бы вспомнить и тех,

Кто потом стал «добычей» ГУЛАГа.

Вспомним каторжный лагерный труд.

Про бараки, и «зонные клети».

Заодно, про советский наш суд –

Тот, что самый «гуманный» на свете.

 

Прощай, тайга! Давай обнимемся с тобой,

В последний раз. И «поминай как звали»!*

Пусть соловьи поют о том, наперебой, ]

Во всех лесах сибирской магистрали.   ] 2 раза

*Прощай, тайга.. «Соловьи». М.Танича

(вариант)

* Русский житейский фразеологизм

 

 

 

Куда пойти мне, с кем мне поделиться                     

Той самой радостью, что я остался жив…

С.А.Есенин.  «Прошли года. Нас мало уцелело…»

 

 

Я ВОЗВРАТИЛСЯ

 

Вижу родные места я опять.

Я возвратился. Я дома.

Сердце мое, ну могло ль не узнать

Всё то, что с детства знакомо.

 

Радости слёзы струятся из глаз,

Руки дрожат от волненья,

Этой минутой, наставшей сейчас,

Жил я в года заключенья.

 

В холод оборван, от голода худ,

Шёл я «лихой» стороною,

Смерть, дожидаясь последних минут,

Рядом шагала со мною.

 

Скольким, года прошагавшим со мной,

Стала могилой дорога;

 

Я ж возвратился обратно домой,

Видев и выстрадав много.

 

Снова я вижу знакомый фасад
Доброго, милого крова:

Здравствуй, родной, как несказанно рад,

Я увидать тебя снова!

 

Вновь постучаться в знакомую дверь –

Вот за мученья награда:

Я возвратился. Я дома теперь.

Большего счастья не надо.

 

 

 

 

ЧЕТВЕРТЫЙ УГОЛ

 

Я побывал в Москве минувшею зимою:

Мне говорили многие тогда,

Что со старинною Таганскою тюрьмою

Покончено отныне навсегда.

 

Тюрьма! Тюрьма!.. Сквозь дней перегоревших замять,

В кошмарных снах, к которым уж привык,

Нередко чересчур услужливая память

Являет мне её гнетущий лик.

 

Но в глухомань слепой, ночной беззвёздной дрожи,

Мне снится не тюремный каземат,

А те – три злые, отвратительные рожи,

Что видел я пятнадцать лет назад.

 

Пятнадцать лет – увы, одни и те ж картины:

Как молча, в «треугольник», по углам,

Три коридорных – здоровенные детины

Встают, чтоб дать работу кулакам;

 

И посмотреть, как тот, кому придется туго,

Распятый на дубовых кулаках,

Начнет искать спасительный «четвертый угол»

В трёх молчаливых, каменных стенах.

 

Пройдут года. Но гнусной рожей изувера

Мне будет сниться, до скончанья  дней,

Таганская «профилактическая мера»,

Во всей бесчеловечности своей.

 

 

 

НЕ ХАРКАЛ Я КРОВЬЮ…

 

Не харкал я кровью в застенках гестапо.

Не слышал детей истязаемых плач.

И в горло мое, волосатою лапой,

Не целил вцепиться фашистский палач.

 

Но я знаю точно, как всё это было.

Хоть там, где решался «похожий вопрос».

Из зэковских трупов не делали мыла,

Не шили матрасы из женских волос.

 

И пусть не дышали в сибирское небо,

Зловонные трубы зловещих печей,

Но там, где я был (как и там, где я не был)

Стандартно обличье у всех палачей.

 

Треблинка, Освенцим, Майданек, Дахау,

И наш незабвенный вовеки ГУЛАГ,

Одною шеренгой шагали, по праву,

Хоть с разной эмблемой у каждого флаг.

 

Сограждане! Жертвы нацистского ада,

Такое возможно не только – у них.

И наши «ребята», когда это «надо»,

Умеют работать не хуже иных.

 

 

«Убил не тот, кто выстрелил, а кто сказал: «Пли!»

Антуан де Сент Экзюпери (1900-1940)

 

НИЧТО НЕ ВЕЧНО…

 

«Ничто не вечно под луной…»

Сказал, и выстрелил конвой.

И пал ничком на землю «раб» –

Тот, что физически ослаб –

Тот, что стал «тощ и бос, и наг»,

Попав в совдеповский ГУЛАГ.

О цепкой хватке лагерей

Я почерпнул не из статей,

И не из прозы той узнал,

Что Солженицын написал.

Я сам прошёл сквозь этот ад,

Где мысли с бытом невпопад;

Где жизнь всегда «на волоске»;

Где дни, в печали и тоске,

Как вереница страшных снов…

Где хоронили без гробов;

И под истошный пёсий вой,

Мог в спину выстрелить конвой.

И всё! И пламенный привет!

Был человек – и больше нет!

 

И вот теперь, на склоне дней,

Бродя по памяти своей,

Средь будней давнего «вчера»,

Я вижу вновь, как  о п е р а,

Мне погружают кисти рук,

В железа лязгающий звук,

А суд – безжалостен и скор,

Мне свой неправый приговор

(Вгоняя в трепетную дрожь),

Вонзает в грудь, как острый нож…

Мне шёл лишь двадцать первый год,

Когда у лагерных ворот,

Ещё испытывая шок,

Отдал на шмон я свой мешок.

Не зная, что меня тайга

Здесь ждёт, как злейшего врага…

А дальше? Дальше – Колыма.

«Двенадцать месяцев зима»…

Что говорить? Колымский край

По всем статьям, не «божий рай».

 

Прошли немалые года.

Не мог и думать я тогда,

Что доживу до этих дней,

Когда над Родиной моей,

Познавшей столько тяжких бед,

СВОБОДЫ воссияет свет.

И он настал – тот самый час

(Как оказалось, не для на),

Поскольку утвердилась власть,

Способная лишь врать и красть.

Купить – продать, перепродать,

И что подлей всего – предать.

Не зря же власть ту назовут:

«Пир победителей – иуд!».

Что им страна? Что им народ?

У них на всё свой взгляд. И вот,

Уж сколько лет, из года в год,

И дни и ночи, напролёт

Нас словно прессом давит гнёт

«Дерьмократических свобод».

 

Теперь вам в школах не прочтут

«Во глубине сибирский руд»,

И «Марсельезу» не споют;

Не скажут, чем был славен труд,

Когда советский человек
В жестокий тот – двадцатый век,

Рубил, без устали, «окно»,

Чтоб выкинуть в него г… но,

(Пардон, славяне) – тот «навоз»,

Что нам достался целый воз,

От тех эпох, от тех царей,

Кому был чужд сам дух идей

О братств, равенстве… О том,

Чтобы на радость общий дом

Был тем, кто хочет мирно жить,

Мечтать, надеяться, любить…

Где б каждый был друг другу – брат,

За что, две тыщи лет назад,

(Как неохотно говорят),

Распять Христа велел Пилат.

 

О, время! На тебя ль пенять.

Что ты вдруг потащилось вспять,

И бросило нас в тот, былой,

Со свалки взятый «старый строй»

(Что нам, как зайцу геморрой).

Очнись, Россия! Что с тобой?

Где твоя сила? Твоя стать –

Что не согнуть и не сломать?

Ведь ты ж умела, ты могла,

Спасаться от любого зла?

Но вот насилуют тебя,

И утверждают, что – любя.

А – ты? Ну как тут не сказать:

«Умом Россию не понять».

А коли не дано понять,

Так надо что-то предпринять.

Поскольку видеть невтерпёж

(В какую службу не придёшь),

Ни рожи нынешних вельмож,

Ни их чиновный выпендрёж.

 

И был, бесспорно, прав стократ,

Сказавший много лет назад,

Известный русский наш поэт

(Чей не был никогда портрет

В перчатках лайковых, и с тростью):

«О, как мне хочется смутить

                                       весёлость их.

И бросить им в глаза железный стих,

Облитый горечью и злостью…»*

 

 * М.Ю.Лермонтов. «1 Января»

 

 

 

Wer ruft mir? (Кто позвал меня?)

Иоганн Вольфганг Гёте (1749-1832), «Фауст»

«Я позвал тебя. Но не тот,

 Персонаж философского действа,

На фантастику, брат, не надейся,

Я реален, как сток нечистот…»

Павел Антокольский (1896-1978)

 

В ОКТЯБРЕ, КОГДА ОСЕНЬЮ…

1.

В октябре, когда осенью дышит

Каждый жёлто-оранжевый блик,

Вечерами, бывает, я слышу,

Словно чей-то придушенный крик.

Ни на что не похож, непонятен,

Он, как-будто зовущий меня,

Почему-то всегда на закате.

На закате осеннего дня.

 

А когда акварели заката,

Сгинут в омуте дальних озёр.

Пропадает. Уходит куда-то,

Этот крик. То ль мольба, то ль укор.

 

Пропадает совсем, как и не был.

И вокруг – никого. Тишина.

Только смотрит испуганно с неба,

На меня, молодая луна…

 

2.

Вдоль домов, где на каждом окошке,

Иероглифы звёздных огней,

Тихим шагом, по лунной дорожке,

Отправляюсь я в Царство Теней.

 

В тот иной, затерявшийся где-то,

Мир моей отзвеневшей весны,

Что сплетала из лунного света

Голубые, волшебные сны.

 

И откуда казались короче

Расстояния к тем берегам,

Где не будет никто опорочен,

И унижен, таким ж, как сам.

 

Где объявлено зло вне закона.

Где, в серебрянотканной тиши,

Не скитаются отзвуки стона,

Искалеченной чьей-то души.

 

3.

Ах, как просто всё было в начале!

Много ль знает про жизнь детвора),

Мы, со взрослыми вместе, кричали,

Веря в Светлое Завтра: «Ура!»

 

Октябрята, затем – пионеры,

Все, по-детски, на веру беря,

Мы несли гордо Символы Веры,

Цвета пламенных Зорь Октября.

 

А теперь? А теперь, когда Вера

Побывала в одежде зэка,

Ей бы снова опять – в «пионеры»,

Только вот, не выходит, пока.

 

Оттого-то всё чаще в былое,

Я хожу и хожу, без конца,

В полнолуние лунной тропою,

Под «конвоем» созвездья Стрельца.

 

А вокруг всё какие-то лица,

За решеткой из звёздных лучей…

(Ах, как долго ещё будут снится

Мне те сны, в пору лунных ночей.

 

Где громадина лунного диска –

Страж серебрянотканной тропы,

Как большая тюремная миска,

С жидкой кашей из звёздной крупы).

 

 

НА СТОЛЕ, В ОЖИДАНЬЕ…

На столе, в ожиданье – перо и бумага.
Погрузившись в раздумье, стою у стола,
Я – один из последних поэтов ГУЛАГа,
Что ушли, завершив все земные дела.

Я туда не спешу. А чего торопиться?
Я – не Блок. Я, как многие, буду забыт…
Как Шаламов Варлам, и как А.Солженицын,
Как и все, что писали про лагерный быт.

Что ГУЛАГ – не курорт, и ежу это ясно…
Где банкует Косая, срывая свой куш,
Человек там – ничто. Но ни это ужасно,
Для попавших в «капкан» человеческих душ.

Что такое – ГУЛАГ, передать невозможно.
Что писали о нём – это всё вроде так:
Кто-то врал – не со зла (хуже, если «безбожно»),
Только как же не прост настоящий ГУЛАГ.

Жизнь вообще – не подарок, в «тюрьме» – однозначно,
Но уж коль «подфартило» – живи и смотри;
(Говорят, там, где всё до предела прозрачно,
Не мешает побыть хоть бы годика с три).
Может быть, только я не могу согласиться,
Потому как примеров обратному тьма:
Вот Шаламов Варлам и А.И.Солженицын:
Однобоки у них лагеря и тюрьма.

А другие? Хотя не по «три» отсидели…
Значит, время-то тут не причем
(Кстати, версия есть: «куму» на ухо «пели»
И один, и другой, каждый был «стукачом».

«Стукачи» – это зеки, что с «кумом» дружили.
Кто клепал на таких же, как сам – бедолаг.
Только вот, почему-то, подобные были
Не вошли в солженицынский «Архипелаг».

Впрочем, только ль они?.. Потому и «блатные»,
И обычный иной контингент «доходяг»,
У «писак», как статисты в кино – проходные,
А они-то и есть – настоящий ГУЛАГ.

Настоящий ГУЛАГ – воровская «вендетта»,
Меж ворами «в законе» и прочей сучьнёй…
Это страшная вещь! Да вот только про это
Не написано в книге, никем, ни в одной.

Я поведать бы мог о деталях подобного «ада»,
Да не вижу резона от данных затей.
Правда вся о ГУЛАГЕ? Кому это надо?
Это не интересно для наших властей.

В той смертельной вражде, что с годами всё глуше,
Есть один, сажем так, любопытный момент:
Там торчат слишком явно «чекистские уши»…
Вот такая «вендетта». А наш президент…

Потому продолжать и не хочется как-то.
Может зря! Может быть, может быть!
Тем не менее, в силу такого вот факта,
Я попробую тему слегка изменить

На «казенные нужды», что, кстати, не ново,
Обрекались на гибель народы давно…
Взять хотя бы, к примеру, затею Петрову,
Прорубить для России в Европу «окно».

Или, скажем, не менее страшные страсти:
Град Петров на Неве… Не на тех ли «костях»,
На которых потом и советские власти
Созидали свой «рай» у себя, и в «гостях?

И ещё. На слуху два великих «тирана»
(В этот раз обойдёмся пока без имён),
К одному – всей душой, а к другому «погано»:
Отчего ж неугоден властям только Он?

Видно тем, что служил беззаветно Отчизне,
Делал всё, как и Петр, для величья её…
Вот она – неугодная вам, «правда жизни»,
Господа, где у власти сплошное ворьё..

«Либералы» (сиречь, управители эти),
Не досуг им скорбеть о народной судьбе…
Поразмысли, подумай, читатель, над этим,
Ну а я? Я продолжу рассказ о себе…

 

(«О себе и времени». – Ю.С.)

  1. PS. Добрый день, Светлана Николаевна! 19 стихов – мизер. Однако для газеты, по всей вероятности, и этого много. Но это, если вести речь о публикации написанного мною. Поэтому все, что я пришлю в «НП», это на память обо мне газете, с которой я был дружен             с 2000 года (на случай форс-мажорных, скажем так, обстоятельств). Кстати, 8 сентября сего года исполнится 639 лет (через год – 640) «Мамаева побоища». У меня есть поэма с таким названием, и я ее Вам, если не возражаете, могу прислать. Что же касается меня, то я (опять-таки) по сказанным выше соображениям, перейду в своем дальнейшем повествовании «о времени и о себе» к аборигенам ГУЛАГа – ВОРАМ В ЗАКОНЕ. А пока, «для разминки», несколько необычный вопрос тем, кому это интересно: чем объясняется тот факт, что за все время существования мирового «воровского сообщества», такое словосочетание, как «вор        в законе», появилось лишь в первой четверти ХХ-го века; причем, исключительно в России,     и не когда-нибудь, а после Великой Октябрьской социалистической революции?

PPS.

МАЛИНОВЫЙ ЗВОН

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!