ИСТОРИЯ одной клеветы

dadmin Газета, Статьи из газеты №31 (2019)

Внешнее сходство с известным журналистом стало причиной приглашения Михаила Державина на роль Фаддея Булгарина в фильме “Чокнутые”.

Год юбилея нашего великого поэта неразрывно связан с датою рождения и годовщиной смерти известного его коллеги по писательскому цеху Фаддея Булгарина. Хороший повод, чтобы вспомнить человека, имя которого на протяжении уже более чем полутора веков предается обязательной анафеме сменяющими друг друга поколениями отечественных литературоведов.
За что же такая честь простому смертному? Думается, что главную тому причину следует искать в необычайной одарённости Булгарина как журналиста. Каким образом воспитанник шляхетского корпуса, путавшийся в падежах и склонениях, превратился в одного из лучших стилистов своего времени — действительно загадка. Однако, в неменьшей степени поражала современников и практическая смётка Булгарина. Та самая, которая вкупе с литературным дарованием, служила надёжной гарантией успеха каждого из его изданий. Будь то первый журнал по истории и географии «Северный архив», первое частное издание «Северная пчела» или первый отечественный театральный альманах «Русская талия». Ни «Литературная газета» барона Дельвига, ни, тем более, пушкинский «Современник» составить сколько-нибудь серьёзной конкуренции им так и не сумели. Хотя, разумеется, весьма, как этого добивались. Борьба за читателя велась нешуточная. И средства, использовавшиеся в ней, были безупречными далеко не всегда.
Как подорвать доверие многих тысяч подписчиков? Как это сделать, когда автор полюбившегося им издания оказался ещё и удачливым литератором? Когда буквально вся Россия, и не только она, зачитывается романом «русского вальтера скотта». И делает это совершенно невзирая на особое мнение о литературных достоинствах «Ивана Выжигина» со стороны писательской элиты, столь преуспевшей в распространении молвы о связях Фаддея Булгарина с Ш-м Отделением, связях, неизбежных для всякого литератора той эпохи, а тем более для издателя ежедневной газеты. Доносчик… «Видок Флюгарин», ответственный за все злоупотребления николаевского режима в области журналистики. Тот самый, чьими «происками» легко объясняются любые свои неудачи на литературном поприще. К сожалению, обаянию этой молвы «поддаётся» и поэтический гений Александра Сергеевича Пушкина.
Обвинение в плагиате, выдвинутое им в адрес одиозного журналиста, было гениальным по своей сути. Ибо для того, чтобы признать в булгаринском «Дмитрии Самозванце» прозаическое переложение своего «Бориса Годунова», нужно было обладать поистине пушкинской фантазией. И дело даже не в художественных средствах. В отличие от Пушкина, в своём изложении событий «смутного времени» Булгарин гораздо более опирается на документальность. И не случайно, наверное, его «лжедмитрий» не авантюрист-одиночка, но воспитанник ордена иезуитов, чьё воцарение на русском престоле — лишь часть грандиозного замысла, актуального и по сию пору.
Сказать сразу, чем продиктовано столь сильное пушкинское неприятие Булгарина: мнительностью ли поэта, африканской ли его
горячностью или же экономическим
его соображениями — невозможно.
На то он и Пушкин.
Единственно, что смущает, так это некоторая скоропалительность выводов. «Осведомитель»?… Ну, да это ещё ничего. Не отравитель же, в конце концов! Сальери, например, повезло в этом смысле гораздо меньше, и талантливая выдумка гения создала вокруг имени наставника Бетховена такую посмертную «славу», на которую знаменитый итальянец рассчитывал едва ли.
Вообще, у людей, знавших Булгарина не понаслышке, о его вспыльчи-
вом, крикливом нраве, его недисциплинированности, да и просто элементарном неумении «держать язык за зубами», все эти подозрения в шпионстве вызывали приступы смеха.
Другое дело, Пушкин, поверивший в это сразу и с каким-то особенным азартом. Обострённое чувство уязвлённого самолюбия, умело подогреваемое окружением поэта, непоколебимая уверенность в собственной правоте — всё это предвещало новый поворот событий.
И действительно, очень скоро, нейтральные доселе, взаимоотношения между Пушкиным и Булгариным приобретают характер настоящей литературной междоусобицы, что-то вроде перманентной войны, в которой на стороне «мятежного» поэта не только его исключительная одарённость, но и такие немаловажны вещи, как общественное мнение и симпатии самого императора. Главным же оружием для нанесения «точечных» ударов по позициям зарвавшегося провинциала стали знаменитые пушкинские эпиграммы: «Не то беда Авдей Флюгарин,/ Что родом ты не русский барин…» и так далее.
И всё бы ничего, да только противостоял ему на этот раз ни кто иной, как один из остроумнейших людей столицы, шумливый и по – ноздрёвски непосредственный толстяк Фаддей Булгарин. Статьи, выходившие из-под его пера на страницах «Северной пчелы», были вполне адекватным ответом.
А знаменитый булгаринский «Анекдот», однозначно попавший бы сегодня под статью о «разжигании», показал Пушкину всю бесперспективность дальнейшего развития оказавшейся небезопасной для самого поэта темы ксенофобии:
«Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, так же подражатель Байрона, происходя от Мулата, или, не помню, от Мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого
Негра, которого каждый из них хотел
присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил Негра за бутылку рому! Думали ли тогда, что к этому Негру признается стихотворец!»
Они были очень разными. Один не высок, но подтянут, другой, наоборот, большой и грузный (но вовсе не приземистый, каким изображали его на театральных подмостках). Один известен донжуанскими похождениями, другой — гастрономическими. Один — вольтерианец, другой — моралист. Впрочем, история знает немало примеров, когда и более кар динальная несхожесть становится
залогом самой искренней человеческой приязни. В этом случае ничего подобного не произошло.
И только смерть поэта поставила точку в этой странной истории его взаимоотношений с Фаддеем Булгариным.
Во всяком случае, известно, что пушкинское покаяние, принесённое им на смертном одре, по своей силе было явлением совершенно поразительным. Стоит ли сомневаться, что среди всех, кого простил поэт перед своей кончиной, был и тот, кто столько лет боролся… за самого поэта. Но, разве, такое прощается!
Сколько же их, «лжепушкинистов», самозваных защитников русской словесности от Булгарина, «булгаринщины» знает наше литературоведение. Его было, за что не любить, и его не любили. Особенно после смерти журналиста, когда, по словам Греча, «самым беспощадным, бессовестным образом ругали и поносили Булгарина люди, которые не годились бы ему и в дворники. Мёртвого же льва собачонки не боялись».
Чего только не ставили ему в вину! Когда говорили о его былой популярности как литератора, то отдавали должное хорошей его осведомлённости о вкусах читающей публики. Дружба с Рылеевым, чей архив хранился Булгариным до скончания своих дней, считалась недоразумением. «Позорную» же привязанность к семейству Булгарина со стороны Грибоедова объясняли «обычным» адюльтером. «Как невесело быть сыном Грибоедова и всю жизнь носить фамилию Булгарина», — пишет Тынянов, забывая, видимо, что рождение булгаринского первенца отстоит от даты трагической смерти автора «Горя от ума» более, чем на три года.
Интересно, как необычно судьба Булгарина пересекается с трагическими судьбами трёх молодых людей, незадачливых посетителей салона ведьмы Кирхгоф.
Его было, за что не любить. Например, за расшатывание устоев. Иначе говоря, за неуважение общепризнанных, навязанных диссидентствующей аристократией, авторитетов. Впрочем, это правда. Не аристократию любил Булгарин, а именно простой народ, ставя его гораздо выше космополитически настроенной знати. И любил не только на словах. В отличие от того же Пушкина, дравшего со своих крепостных семь шкур, Булгарин (чем не Онегин) вполовину сократил в своём поместье барщину.
И, вообще, несмотря на всё комикование вокруг его личности, Булгарин, прежде всего, фигура трагическая. Был поляком, но не поддерживал антирусские настроения своих соотечественников даже в дни польских восстаний. Он был один из немногих, кто действительно ратовал за единение славянских народов, успевших к XIX столетию изрядно подзабыть своё родство.
Вот, если бы историю действительно писал народ, а не горстка людей, называющая себя цветом общества! Увы, мнение эпохи определяет знать с её амбициями. Булгарин к ней не принадлежал. Будучи истинным патриотом России, Булгарин оставался чужаком, не собиравшимся принимать правил игры. Будучи католиком (а значит, естественным врагом масонства), не посещал столь модных и, как выяснилось, не столь безобидных тайных обществ, с которыми, в той или иной степени, были повязаны те, кого с поистине «братской» любовью возводили впоследствии на исторический пьедестал «творцы» истории.
Впрочем, Булгарин — далеко не единственный, кого отправило в небытиё официальное мнение эпохи. Кто заправляет им, наверное, догадываетесь сами. «Я чрезвычайно люблю и уважаю людей, на которых много и жестоко клевещут. Это знак, что они крепко насолили негодяям» Ф. В. Булгарин.

К. Методиев

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!