ДОЛГИ НАШИ

admin Газета, Статьи из газеты №18 (2016)

Хочу отдать свой давний долг моему отцу. Уже не помню, сколько лет – сорок или, может, пятьдесят – я хотел это сделать, а всё руки не доходили. Или мозги…

Начну издалека. Родился я и прожил первые 22 года ( за исключением трёх лет войны) в удивительном и «по делу» знаменитом городе Одессе. Семья у нас была самая обычная: отец, мама, моя сестра, которую звали странным именем Ива, на одиннадцать лет старше меня, и я. Родившийся чуть больше, чем за год до войны, в апреле сорокового.

Отец работал часовым мастером, говорят, одним из лучших в Советском Союзе… По крайней мере, уж точно, лучшим и в довоенной, и в послевоенной Одессе. И потом уже в семидесятых, когда я забрал их в Ленинград, тут тоже – недаром его пригласили в только что тогда открывшийся знаменитый салон «Павел Буре» на Невском… Поэтому того, что он зарабатывал, хватало, чтобы мама сидела дома, и не на роскошную, скажем, но более или менее нормальную жизнь всей семьи. Были они не шибко учёные: у отца – ещё дореволюционное реальное училище, а у мамы – 7 классов женской гимназии. Тем не менее, отец был страстным и известным в Одессе меломаном, любителем оперы и хорошего пения и обладателем богатой по довоенным меркам библиотеки, которая, впрочем, вся куда-то испарилась во время войны.

Здесь «куда-то» – это такой эвфемизм, чтобы не показывать пальцем и не называть имена, которые я, конечно, уже и не помню, но мама мне рассказывала, что после нашего возвращения в 44-м году в только что освобождённую Одессу нашу мебель мы собирали «с бору по сосенке» у соседей по нашему дому номер 11 по улице Канатной (потом именуемой улицей Свердлова, а теперь уж и не знаю, как она зовётся).

Но всё равно, моя сестра, закончившая исторический факультет Одесского университета, и я, закончивший физический, были в нашей семье первым поколением интеллигентов. Сестра в самом конце семидесятых подалась с мужем к их дочери, моей племяшке, в Штаты, чем похоронила мою учёную карьеру – к этому времени у меня уже была почти готова моя докторская, которая, видимо, так и сгнила вместе с секретным чемоданом в недрах нашего институтского Первого отдела, если кто такой помнит… А я сильно пережил её и вот до сих пор догниваю здесь…

Однако, что-то меня в сторону повело…

В первые же дни войны отца призвали в армию и распределили в какую-то лётную часть 4-ой Воздушной армии, чей аэродром базировался под Одессой. По общей обстановке в июле 41-го всем было сразу понятно, что приход немцев не за горами, и потому отец обратился к командиру части, а тот взял маму вольнонаёмной (так именовались тогда в армии гражданские) в приборный цех. Так и пошло – отец летал стрелком-радистом на какой-то колымаге, мама в цеху ремонтировала авиационные приборы, а я остался на попечении 12-летней сестрёнки.

Довольно быстро этой части пришлось из Одессы эвакуироваться… И посадили нас в эшелон, то есть длинный такой поезд-товарняк, гружёный разобранными самолётами, всяким другим имуществом аэродрома, а также людьми, в том числе и вольнонаёмными. Потом в качестве своеобразного демпфера шли две или три платформы с песком, потому что замыкали состав вагоны с бомбами и снарядами для авиапушек. Тогда, летом 41-го, в небе хозяйничали немцы и бомбили жутко, особенно железные дороги. Но нам повезло – если бы хоть одна бомба упала поблизости от нашего эшелона, то не писал бы я ни докторскую, ни свои статьи, ни это…потому что моя мама со мной, дифтеритным, закутанным в казённое солдатское одеяло, квартировала в уголке последнего в составе вагона на ящиках со снарядами.

Так мы, по тем временам довольно быстро, проскочили всю Украину, надолго задержались в Сталино (теперь Донецк), добрались до Волги, несколько дней побыли в Сталинграде и, в конце концов, осели в Камышине. Маму со мной, опять болящим смертельно опасными по тем временам – пенициллинов-то ещё не было – то ли корью, то ли дифтерией или скарлатиной, хотели оставить в какой-то детской больнице Сталинграда, но пожилой главный врач, сразу разглядевший наш пятый пункт, накричал на неё:

– Ты что, дурёха, не понимаешь, что завтра-послезавтра здесь немец будет? Останешься – оба погибнете, а так – хоть сама спасёшься.

Меня он в расчёт уже и не брал, а маму просто пинками выгнал из своей больницы. Перестраховался – до немца там было почти ещё полгода, а он уже предчувствовал…или понимал…

И всё пошло, как и было: отец летал, мама ремонтировала приборы, иногда приходя ночевать в ту халупу, в которой мы поселились, а иногда и нет. Так что, в основном, мы делили этот кров с моей, к тому времени уже тринадцатилетней сестрой.

Тут-то и произошёл этот случай, который потом, много лет спустя рассказал мне, не в состоянии сдерживать слёзы, мой огромный – под метр девяносто – отец.

Зима стояла лютая – за сорок. И так всё время, довольно долго. Для теплолюбивых одесситов испытание суровое…

* * *

Я и сам через двадцать лет, работая уже после университета в уральском городишке Миассе в КБ Генерального конструктора Макеева, где клепали межконтинентальные баллистические ракеты морского базирования, смог это прочувствовать в полной мере на себе… А было так: утром я вышел из дому и, не зная, что за окном минус 42, засунул руки в косые карманы короткого, но тёплого пальто, которое называлось у нас почему-то «московкой», не опустив уши на шапке и не подняв меховой воротник. До проходной было метров триста, ну, самое большее, четыреста… Однако уже через метров сто – сто пятьдесят я почувствовал, что кончики ушей начали подмерзать. Но руки из карманов всё же вынимать не стал – холодно же, жуть… Ускорил шаг… А в проходную вскочил уже галопом. Тут же выяснилось, что надо лететь в командировку в Москву. Забежал быстро домой, бегом собрал дежурный чемоданчик – и на челябинскую электричку, а часов в 8 вечера по Москве вошёл в нашу ведомственную гостиницу в высотке на Котельнической. Стянул шапку, чтобы сказать «здрасте» знакомой дежурной, и увидел её округлившиеся от ужаса глаза. Вместо ответа на мой вопрос «Что случилось?» она, ничего не говоря, протянула мне карманное зеркальце, в котором я вместо своих ушей увидел почти по плечи две сизые виноградные грозди, которые мне пришлось исхитряться скрывать почти две недели…

Примерно так же холодно было и в Камышине тогда зимой 42-го…

* * *

…В то утро летунам давали на завтрак молочную рисовую кашу. С куском масла и парой кусочков рафинада к чаю. Отец быстро сообразил, схватил свою алюминиевую миску и, как был в гимнастёрке с нашивками старшего сержанта, побежал на КПП – там же на проходной стояли все знакомые, все сослуживцы, которые знали, что тут же рядом, через четыре избы живут тринадцатилетняя дочь и двухлетний задохлик-сын. Они и пропустили его… На беду…

Не успел отец добежать до калитки в нашем высоком заборе, как тут же нарисовался армейский патруль из пехотного полка, пришедшего на переформирование – лейтенантик лет двадцати и двое взрослых, почти пожилых, рядовых:

– Документы!

– Вот, товарищ лейтенант, военный билет, – доставая из нагрудного кармана гимнастёрки.

– А увольнительная!

-…

– Увольнительная!

– Товарищ лейтенант, я вот… только что…здесь в хате мои дети… Я вот сыну маленькому кашу несу…

– А вы, старший сержант, знаете, где немец стоит? Уже под Харьковом! А всё потому, что дисциплина… Пошли, старший сержант, в комендатуру! Ведите!

Отец с алюминиевой миской в руках попробовал ещё чего-то объяснять – он отчётливо понимал, что страшной зимой 42-го за уход из воинской части без увольнительной – верный расстрел. Но с этим безусым лейтенантом говорить было бесполезно. Как раз в этот момент один из пожилых солдатиков увидел, что у отца пальцы побелели – руки к миске примёрзли: «Слушай, лейтенант, давай зайдём в хату. Замерзли уж. Давно же ходим…»

Видимо, и лейтенантик в своих кирзачах – это сапоги такие армейские – замёрз.

Зашли… Картинка маслом: в хате не очень тепло…. щели в окнах заткнуты серой ватой и тряпками… по полу ползает зарёванный заморыш… чумазая девчонка в каком-то завязанном в узел за спиной платке пытается разжечь огонь в печке. Увидела отца, вскочила, подбежала к нему, схватилась за алюминиевую миску с кашей… А та примёрзла к отцовым рукам. Солдат, что постарше, зачерпнул из ведра кружкой воды и стал лить на отцовы пальцы, стараясь не залить кашу – понимал, видимо… А девчонка стоит, ревёт почти беззвучно, только слёзы по щекам – боится, видимо, чужих.. Или поняла что… И тут второй говорит: – «Пошли, лейтенант, здесь нам делать нечего…»

Ну, и лейтенант, как будто бы, что-то понял… Ушли, ни на кого не глядя, стараясь снегом с сапог не наследить…

А отец, когда вернулся, схватил 5 нарядов вне очереди за самовольный уход из части – оказывается, старший по КПП видел, как отца загребли, решил перестраховаться и доложил… А командир потом сказал отцу, что тот хорошо ещё отделался – у замполита какая-то пьянка была и ему было «не до грибов, Петька…»

* * *

Прочёл написанное… и обидно стало – таланта, видимо, не хватает: похоже, не получилось у меня того по-настоящему страшного напряжения, того ужаса безнадёжного, который присутствовал у моего покойного отца, когда он вспоминал эту историю. Наверное, потому и не любил её рассказывать – всего пару раз за всю свою жизнь я её слышал. И давно. Однако именно из-за того, как он её рассказывал, я и запомнил…

  Е. Я. СМУЛЯНСКИЙ

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!