Мамаево побоище в истории и в литературе

admin 2018, Статьи из газеты №11 (2018)

Книжник Филофей: апологет Оршанской битвы

День 14\17 марта – память князя-мученика Василька Ростовского, внука Михаила Черниговского (по материнской линии), сражавшегося и плененного 680 лет назад в битве на Сити, замученного захватившими Русь монголами. Его помнили и чтили: в этот день, уже в 1303 году умер, не выдержав описания пыток, еще молодой и здоровый (41-летний, отец десятка детей) князь Даниил Московский. Но житие кн.Василька исчезло, оказавшись утраченным, хотя отрывки из проникновенной Похвалы ему существуют в виде летописных цитат. Такова, впрочем, оказалась судьба биографий многих князей Ростовского дома: возглавлявших культурнейшее княжество Низовской Руси, знаменитых подвигами, но не принадлежавших к роду Московских князей: потомству Ярослава Всеволодовича (отец Александра Невского).

Вся скупая информация о предшественнице Надежды Дуровой (1783 – 23.03.1869) — княжне Дарье Ростовской [см. «Федора Пужбольская»\ НП 22.02], встречающаяся в И-нет, черпается с единственной странички современной брошюры: «В 17 верстах от Ростова в селе Пашине, которое существует с Х в…, по Хлебниковскому Летописцу, жил герой Куликовского сражения князь Андрей Федорович, который был известен как участник нескольких походов с Дмитрием Донским еще до 1380 года. Накануне выступления ростовского войска из дома князя пропала его дочь Дарья. Позднее отцу и родным стало известно, что переодетая в мужское платье Дарья убежала из дому вместе со своим возлюбленным, за которого впоследствии вышла замуж – ростовским князем Иваном Александровичем» [С.Н.Кайдаш «Сильнее бедствия земного», 1983, с.38].

Это не век эпических «удалых поляниц», это историческая эпоха, обязанная предъявлять документальные свидетельства о своих героях! М.б., это вымысел, пересказанный романтичной пользовательницей сказаний А.Я.Артынова? В вымыслах – АН СССР\РАН («научный» отдел Рублевского ЦК) винит знаменитого крестьянского рассказчика и его читателей: «…Ныне только Ю.К.Бегунов в своих представлениях и комментариях к изданным им сочинениям Артынова без каких-либо доказательств склонен видеть в них «источник истории». Научная оценка такой интерпретации творчества писателя дана в статье В.А.Кошелева (ссылка)…» [И.Лобакова «Принципы создания…»\ ТОДРЛ, т. 58, прим.3]? Но нет, любительница Артынова, выпускница филфака МГУ, была грамотная. Она знает, скажем, что летописную повесть о Донском побоище нужно смотреть не по митрополичьей Софийской летописи — как она издавалась в СССР\РФ, а по Новгородской летописи списка Дубровского [Кайдаш, с.31]. Знает она и про единственное, видимо не слишком достоверное, упоминание об Андрее Ростовском после 1380 г. (суздальская летопись по Академическому списку): «Князь Андрей Федорович умер спустя почти двадцать лет после Куликовской битвы» [там же]. На самом деле, вероятней, князь Андрей погиб в Куликовской битве [И.Головин «Родословная роспись вел. кн.Рюрика», №496; П.Петров «История родов Русского дворянства», табл.16]. Потому после битвы, похоронив отца, княжна смогла соединиться с другом.

Процитировал я академическую ахинею, ссылающуюся на издание, редактируемое сестрою олигарха Куршавельского («Новое Литературное Обозрение»), ради самой этой ссылки: говорящей за себя. Но это воззрение стандартно для РАН, его разделяют А.А.Горелов, Г.Н.Моисеева, Ю.В.Стенник, Ф.Я.Прийма, Ю.К.Герасимов, А.М.Панченко, А.В.Архинова, В.Е.Ветловская и мн.др. [см.: Ю.К. Бегунов «Сказания Ростова Великого, записанные Александром Артыновым», 2000, с.344]. Но вымыслов мы не обнаружим, если для проверки воспользуемся таким «реакционным» жанром как генеалогии русских аристократов. Князь Иван Александрович — это внук Константина Васильевича (Борисоглебского-Ростовского).

Он и внучка Федора Васильевича (Сретенского) – княжна Дарья относились к враждебным ветвям Ростовского княжеского дома.

Оные владели разными половинами Ростова, жестоко враждовали между собой, и когда князь Андрей ходил в походы с Дмитрием Московским, Константин, изгнанный московскими полками со своего княжения, скрывался в далеком Устюге [см. А.В.Экземплярский «Великие и удельные князья…»,1891, т.2, с.40 и дал.].

Сохранившиеся хроники, отражая интересы иных княжеских домов (Московского, Тверского, Суздальско-Нижегородского, Смоленско-Ярославского…), о спорах ростовских князей не пишут, и вообще такого не детализируют: Иван Александрович принадлежал к семейству врагов князя Сретенской стороны. И о нём, известном из родословных перечней, как и его жене, летописцы не рассказывали [там же, с.61]. «Разоблачаемые» учеными РАН рассказы — связываются с выкупленным и сбереженным промышленником и государственным деятелем, краеведом и историком А.А.Титовым (отцом заочно приговоренного к расстрелу «контрреволюционного белоэмигранта») рукописным наследием Александра Артынова: попутно обвиняемого «советскими учеными» в фальсификации. Но каким лядом ярославский мужик Артынов, по вкусам — любитель беллетристики времен сентиментализма, с специальной лит-рой незнакомый [Н.Воронин «Из истории литературных подделок»\ «Археографический ежегодник. 1974», с.179], мог выдумать сей шекспировский сюжет? (Шекспир, кстати говоря, недоступен в полноте понимания даже и начитанным русскоязычным любителям, не сведущим в европейской истории: том, что род Монтекки относится к гибеллинам, а Капуллети к гвельфам).

…Княжеские ростовские летописи, способные рассказать нам об этом, после погромов Ростова московскими боярами, не сохранились. И история низвержения Мамая стала клерикальным московским мифом. Творцы ПОЗДНЕГО мифа не знали элементарного, включая крещеное имя Осляби: Родиона (не Андрея!), инока Симонова(!) монастыря, умершего позже 1398(!) г.: когда он ездит по церковной командировке в Царьград [см. ПСРЛ, т. 18, с.280]. А Послание, писанное «литовским митрополитом» — как прозвали цареградского назначенца Киприана, адресовавшееся Симоновскому и Радонежскому игуменам и снабженное датой 23.06.1378, ставило их в известность, что Вел.князь Дмитрий Московский со т-щи были, «от мене, Киприана, митрополита всея Руси, прокляты по правилом святых отець» [Г.М.Прохоров «Повесть о Митяе», 2000, с.409]. И в Троицком монастыре о НАЧАЛЕ войны с Мамаем и Ягайлой узнали лишь 26 сентября: через 3 недели ПОСЛЕ Куликовской битвы [А.Н. Никитин «Основания русской истории», 2001, с.504].

Родиною мифа был Троицкий монастырь, стоявший в Серпуховском уд.княжестве, где в 1420-х гг., наряду с Москвой, регентом становится боярин Ив.Дм.Всеволожский: ктитор Сергиевой обители. Это послужит нам маркером. «Сказанием о Мамаевом побоище» — боярам Всеволожским, нигде не числящимся заметными воеводами, вменено командование передовым полком и княжеский титул. Но после 1433 г. этот опальный род выпадает из истории [Р.Г.Скрынников «Святители и власти», 1990, с.с. 69-70]. А когда местная ктиторская легенда была воплощена в литературные памятники? Ответ можно обнаружить, но он парадоксален: очень поздно! Знакомый нам текст «Сказания…», в полноте выражающий этот миф, уже в старшей своей дошедшей доныне – Основной редакции (списки от 1540-х годов) содержит странные сбои датировки, в частности, когда субботнее утро дня Рождества Богородицы 08.09.1380 числится пятницей.

Историки-«монголокацапы» помалкивают об источнике этой ошибки. Но он известен: это реминисценции Повести об Оршанской битве, состоявшейся в Рождество Богородицы 1514 года, бывшее пятницей [ПСРЛ, т. 35, с.с. 125-127]. Повесть уцелела в пост-скриптуме Киевской Сокращенной летописи (названа так при издании в 1836 г. начальником Архива МИД М.А.Оболенским) 1492 года, в единственном списке, сведенном около 1517 г. в Супрасльском: ктиторском монастыре князей Острожских, стражей Православия Киевской Руси, потомков старшего из наследников Ярослава Мудрого — Изяслава. Именно эта летопись, наряду с Устюжской и Новгородской I (Н1Л) [В.К.Зиборов, 1995], хранит остатки Древнейшего Свода (летопись Ярослава Мудрого), утраченного в Лаврентьевской и Ипатьевской! Столь же уникальна летописная повесть: она цитирует утраченные фрагменты Похвалы из жития Василька Ростовского.

Как политический Самиздат повесть о битве под Оршей быстро достигла Великороссии: в ней с поганым татарским темником, разгромленным московскими полками в 1380 г., отождествляется великорусский деспот — «евразиец» ВасилийIII, сын ИванаIII Московского. А с русским князем Дмитрием Донским — гетман Литвы волынский князь Константин Острожский-Старший… Списки этой повести три века старательно уничтожались, потому уцелел лишь Супрасльский (ибо монастырем в ХVIII веке владели униаты: «православные оппозиционеры»). Но остались цитаты из нее, вошедшие в великорусские сочинения: «Казанскую историю» (1550-е г.г.), Псковскую I летопись 1547 г. и др. П1Л редактировалась Филофеем, идеологом доктрины «Москва: III Рим», добавившим в свою стихотворную новеллу об Оршанской битве цитаты из «Задонщины» и «Слова о полку Игореве»: он разделял воззрение на евразийского Московского царя как на продолжателя поганого азиатского деспота, а на Литовского гетмана – как на защитника Руси, продолжателя дела Игоря Новгород-Северского и Дмитрия Донского! Эти аллюзии узнавались легко: казак по прозвищу Мамай, выведший из окружения после разгрома на Ворскле вел.кн.Литовского Витовта, щедро награжденный, был основателем рода Глинских, из которого происходила Елена Васильева, 2-я жена Василия III (с 1525 г.) А Витовт был тестем Василия I Дмитриевича, и историю его скитаний после разгрома 1399 г., в Великороссии знали.

П1Л была в ХVI в. известна столь же хорошо, как и великодержавные Филофеевы послания: старейший псковский список ее (1548 г.) был отвезен в Варшаву, где и сохранился до наших дней [В.К.Зиборов «Русское летописание», 2002] (в СССР\РФ он доныне не опубликован даже в вариантах к другим спискам).

Еще в ХV веке – прежде 1520-х, но много позже 1380-х годов, в самой Троицкой Лавре, на родине московской мифологии, представляли себе Куликовскую битву адекватно, без легенд и мифов, распространяемых ныне. Тогда лаврскими монахами были сняты копии двух летописей, современных Донскому побоищу: харатейный список Троицкий летописи 1409 г., сводившейся Епифанием, и бумажный Рогожский список летописи 1412 г. (сводившейся в Лисицком Новгородском монастыре). Кодекс с Рогожским Летописцем продолжал пополняться на протяжении всего века: его разделы писаны на бумаге от 1430-х по 1480-е годы. Листы 348 об. – 349 (1392 – 1396 гг.), облитые чернилами, были заклеены чистыми листами и переписаны по списку-протографу, по-прежнему доступному в Лавре: уже в начале ХVI века. Кодексы с новеллой, чуждой прославлений основателя монастыря – Сергия и его политического сюзерена – кн.Владимира Андреевича, продолжали хранить и цитировать! Вот наиболее ранний летописный (редакции 1409\1412 гг.) рассказ о Куликовской битве: «Въ лето 6888. …О ВОЙНЕ И О ПОБОИЩЕ, ИЖЕ НА ВОЖЕ [киноварь]. Того же лета безбожный нечестивый Ординскый князь Мамай поганый, собравъ рати многы и всю землю Половечьскую и Татарьскую, и рати понаймовавъ: Фрязы и Черкасы и Ясы, — и со всеми сими поиде на великаго князя Дмитриа Ивановича и на всю землю Русскую. И бысть месяца августа, придоша отъ Орды вести къ князю къ великому Дмитрию Ивановичю, аже въздвизаеться рать Татарьскаа на христианы, поганый родъ Измаилтескый, и Мамай нечестивый, лютее гневашеся на великаго князя Дмитриа о своихъ друзехъ и любовницехъ и о князехъ, иже побиени бысть на реце на Воже <1378 г.>, подвижася силою многою, хотя пленити землю Русскую. Се же слышавъ князь великий Дмитрей Ивановичь, собрав воя многы, поиде противу ихъ, хотя боронити своея отчины и за святыя церкви и за правоверную веру христианскую и за всю Русьскую землю. И переехавъ Оку, прииде ему пакы другыя вести, поведаша ему Мамая за Дономъ собравшася, въ поле стояща и ждуща къ собе Ягайла на помощь, рати Литовскые. Князь же великий поиде за Донъ и бысть поле чисто и велико зело, и ту сретошася погани Половци, Татарьстии плъци, бе бо поле чисто на усть Непрядвы. И ту изоплъчишася обои и устремишася на бой, и соступишася обои, и бысть на длъзе часе брань крепка зело и сеча зла. Чресъ весь день сечахуся и падоша мертвыхъ множьство бесчисленно отъ обоихъ. И поможе Богъ князю великому Дмитрию Ивановичю, а Мамаевы плъци погани побегоша, а наши после, биющи, секуще поганыхъ безъ жалости. Богъ бо невидемою силою устраши сыны Агаряны, и побегоша обратиша плещи свои на язвы, и мнози оружиемъ падога, а друзии в реце истопоша. И гнаша ихъ до рекы до Мечи, и тамо множество ихъ избиша, а друзии погрязоша въ воде и потопоша. Иноплеменници же гоними гневомъ Божиимъ и страхомъ одръжими сущее. И убежа Мамай въ мале дружине въ свою землю Татарьскую. Се бысть побоище месяца септября въ 8 день, на Рожество святыя Богородица, въ субботу до обеда. И ту убиении быша на суйме князь Феодоръ Романовичб Белозерскый, сынъ его князь Иванъ Феодоровичь, Семенъ Михайловичь, Микула Василиевичь, Михайло Ивановичь Окинфовичь, Андрей Серкизовъ, Тимофей Волуй, Семенъ Меликъ, Александръ Пересветъ и инии мнози. Князь же великий Дмитрей Ивановичь съ прочими князи Русскыми и съ воеводами и съ бояры и съ велможами и со остаточными плъки Русскыми, ставъ на костехъ, благодари Бога и похвали похвалами дружину свою, иже крепко дишася съ иноплеменникы и твердо за нь брашася, и мужескы храброваша и дръзнуша по Бозе за веру христианьскую. И возвратися отътуду на Москву въ свою отчину съ по бедою великою, одоле ратнымъ, победивъ врагы своя. И мнози вои его возрадовашася, яко обретающее корысть многу, погна бо собою многа стада коний, вельблуды и волы, ниже несть числа, и доспкхъ, и порты, и товаръ»: ПСРЛ, т. 15\1, с.с. 139- 140; т. 18, с.130 (https://dlib.rsl.ru/viewer/01004161947#?page=136).

Рассказ краток, конкретен и лишен всех тех легенд (послание Сергия), что разрекламированы в пропагандистских «исторических парках» радонежской Россиянии нашего времени. Нет здесь и культа Владимира Храброго, политического сюзерена Троицкого монастыря, чья роль будет непомерно раздута в позднейшем мифе.

Едва ли не первый источник, начинающий прославлять Серпуховского князя, это архиепископская Новгородская I летопись (Н1Л) Младшего извода, 1450-х гг. Популярности Владимира в Новгороде можно было ожидать: крестили его в честь Владимира Святославича, кроме Новгорода, в 1350-х гг. не считавшегося святым. Но еще предыдущий хронист архиерейского скриптория Матвей Михайлов (начало ХV в.), рассказывая о битве 1380 г., не живописал его подвигов. Но и в 1450-х гг. ни слова не уделялось удару из засады. Зато сообщается неожиданное: о бегстве москви чей, большого полка русского войска, о прорыве татар через центр, парированном контратакой эшелона Владимира Андреевича: «… Москвици же мнози небывалци, видевши множество рати татарьской, устрашишася, и живота отцаявшеся, а инеи на беги обратишася, не помянувше реченаго пророкомъ, како единъ пожнеть 1000, а два двигнета тму (10000), аще не Богъ предасть ихь. Князь же великый Дмитрий с братомъ своимъ с Володимеромъ, изрядивъ полкы противу поганых Половець, и възревъ на небо умилныма очима, въздохнувъ из глубины сердца, рекоста слово псаломъское: Братие, Богъ намъ прибежище и сила! И абие съступишася полкы обои, и бысть брань на долгъ час зело, и устрашитъ богъ невидемою силою сыны Агаряны, и обратиша плещи на язвы, и погнаны быша от крестиянъ, и ови же от оружиа падоша, а инии в реце истопошася бещисленое их множество» [там же, т. 3, с.377].

Полностью разворачивает легенду лишь «Сказание о Мамаевом побоище», известное уже митр.Даниилу, 1-му редактору Никоновской летописи (1526-1534 гг.). Оттуда ее переносят в жития Сергия Радонежского. Но маневр, приписанный Владимиру Серпуховскому и Дмитрию Боброк-Волынцу, в действительности, «списан» с маневра татар хана Едигея, предпринятого спустя два десятилетия в битве на Ворскле. Это плод редактирования, ведшегося после ХV века.

Многое мы можем понять из косвенного свидетельства: росписи полков. Она сохранилась в «Сказании…» и, более достоверно, в Никоновской [там же, т. 11, с.c. 54-59] и в летописной повести Новгородской летописи 1539 г. (список Дубровского) [там же, т. 43, с.154]. Покидая Москву, Дмитрий Иванович планировал атаковать первым. Из росписи это видно. Сильнейшими были сделаны передовой и правофланговый полки. Полк правой руки образовывали контингенты Ростовского, Ярославского и Стародуб-Залесского княжеств, и здесь же был соправитель вел.князя Владимир Андреевич с серпуховским, белецким, муромским, мещерским полками.

В авангарде стояли коломенские, костромские, переславльские, владимирские, юрьевские части: больш.часть сил Владимирского княжества. Москвичи, самые многочисленные, стали позади них в Большом полку, вместе с белозерцами и (?) смоленцами. На левом крыле находились только брянцы, их мог поддержать сторожевой полк оболенцев. Прибытие в разгар похода братьев-Ольгердовичей с дружинами и полоцким полком не изменило логики диспозиции: Ольгердовичи были поставлены в авангард, откуда расступились на фланги коломничи и костромичи.

Совсем иначе войска построились для боя — после того, как Дмитрий допросил татарского языка, во время форсирования Дона приведенного разведчиками Петром Горским и Карпом Александровым, узнав о силах Мамая. В засадный полк — далеко на отшиб, вне видимости татар, за левым крылом, были отведены брянские, а также кашинские и новосильские полки (видимо, из авангарда, куда, на опустевшее место, были выдвинуты белозерцы). Сюда же перешел с правого крыла Владимир со всеми [см. там же, с.135] своими силами. На пополнение полка левой руки, ослабленного перегруппировкой, также покинули правое крыло ярославцы. В полку правой руки остались лишь ростовские полки со стародубцами и костромичами. Командовать этими жидкими силами — было вверено Андрею Ростовскому.

Огромная часть сил, с Владимиром Храбрым создававшая не засаду, а 3-й эшелон, большую часть боя просидела в резерве и, судя по перечисленным погибшим, в атаке на уже истощенных татар понесла минимальные потери. Потому в повестях о Куликовской битве, стоящих в митрополичьих летописях, (Софийская, Новгородские 4-я и 2-я Карамзинская), в отличие от «Сказания…», имя Серпуховского князя лишь приписано к имени двоюродного брата Дмитрия в начале повести. Но, в отличие от него, о подвиге ростовцев, чьи князья не обладали великокняжеским ярлыком, не роднились с московскими князьями (как суздальцы и тверяки), летописных рассказов вообще не составили.

Хотя, кроме передового полка, лишь в полку правой руки по родословным росписям числятся князья, погибшие в бою, включая командующего. Это позволяет понять ожесточение боя, шедшего на правом крыле.

Ростовских воинов вдохновляла — бившаяся в их рядах, княжна Дарья, о которой говорилось в рукописи из коллекции ростовского купца П.В.Хлебникова, приведшая за собой Борисоглебско-Ростовского княжича Ивана, сына Александра Ростовского (в монашестве еп.Арсений) – противника Дмитрия Ивановича… Но для героинь т.наз. «православной цивилизации» такого не полагается. И Дарья Андреевна, прославившаяся 08.09.1380 — не удостаивается ни почестей исторических, ни звания благоверной святой, будучи гораздо более достойной оного, нежели Дмитрий Московский, как рисуют его летописи: подобранный в стороне от места боя, под сеченым деревом, без сознания, но без ранений [там же, т. 42, с.143].

Р.ЖДАНОВИЧ

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!