ФРОНТОВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ВЕТЕРАНА

admin Статьи из газеты №18 (2015) 0 Comments

ФРОНТОВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ ВЕТЕРАНА

 

(Окончание. Начало в №18 от 07.05.2015 г.)

 

После знаменитой Кущевской атаки Десятая казачья дивизия в августе 1942 года была переброшена на защиту Кавказского перевала. Командование корпуса приказ отдало, но довольствием дивизию не обеспечило. Корпусное начальство на продолжительное время просто «потеряло дивизию». Казаки начали бедствовать, но продолжали воевать.

                     *         *        *

«Не выдержали лишения, которые мы испытывали, и застрелились несколько офицеров из молодёжи. Их прислали в наш добровольческий полк перед Кущевской атакой. Вскоре опять случилось большое «ЧП». Исчезла группа казаков под командованием лейтенанта. Они оставили записку, в которой было сказано, что ушли не сдаваться, а воевать с немцами, как партизаны. Будут бить немцев в их тылу. Лейтенант этот тоже был из молодых. Прибыл как раз перед Кущевской атакой. Из этой группы через несколько дней вернулись два казака. Это были пожилые ветераны. Они подтвердили, что решили партизанить, что лейтенант уверял их в том, что они обязательно будут бить немцев, и не будут голодать зря. Однако на следующий день напоролись на засаду. Их окружили. Лейтенант был убит. В бою погибло больше половины. У них кончились патроны, и всех кто остался жив, взяли в плен. Вначале их избили, потом разули и повели к обрыву в глубоком овраге, поросшему густым кустарником. Построили на краю оврага и по команде расстреляли. Опередив залп, они бросились в овраг. Следом за ними покатились трупы их товарищей. Распухшие лица пожилых казаков были исцарапаны и в кровоподтёках, изорванная одежда висела клочьями, босые ноги в ссадинах с засохшей кровью. Комдив Миллеров приказал их расстрелять как дезертиров.

Я подошел к ним перед казнью. Их охраняли два станичника из своих. Они сидели перед своими охранниками и мирно беседовали. Называли охранников по имени, просили об одном, чтобы     никто из станичников и из родных не узнал, что их расстреляли свои. Они    твердили, что никогда не собирались изменять, но что так получилось.

Один твердил: «Так ты скажзш моей Маруси, шо я добрэ воював и у Кущевке добре рубав нимцив. Цэж правда, выждобрэзнаетэшо правда, так и скажить. И скажить шовбылынимци, боцэтэж правда, нас нимцивжэ расстреляли. Хай так думають. Для дитэй цэтрэба, бонэбудэ им життя». Охранники грустно кивали и обещали, что если они вернутся, то обязательно так и скажут.    Потом один из обреченных спросил: «Так колыж нас расстреляють?», и охранник    тихо ответил:    «Та мабудь    зараз, як    вэрнэця лейтенант». Потом опять: «А хто-ж будэ расстреливать, Вы, чидруги?» И ответ со вздохом: » Та, мабудь мы». В глазах обреченных такая безысходная тоска, что я не мог больше смотреть на них и слушать необычный разговор. Я увидел подходившего лейтенанта и пошел прочь. Поднимаясь на пригорок, услышал короткий залп, потом два контрольных пистолетных выстрела, и всё.        

После этого случая у меня внутри что-то оборвалось. Я не понимал жестокости комдива. За свои поступки, вернее за легковерие к своему командиру они были уже наказаны сполна. Они получили жестокий урок и, безусловно, искупили бы свою вину в последовавших тяжёлых боях. Зачем нужно было их убивать? Я этого не понимал и не мог принять. После этого случая у меня пропал какой-то внутренний стержень, который помогал сопротивляться трудностям. Появилось безразличие ко всему вокруг. Я понимал, что любая случайность может привести к гибели, но мне было все равно. В таком состоянии я вряд ли смог долго протянуть, но повезло и на этот раз. Мне часто везло в боевой обстановке, на этот раз выручило некое видение. А было это так.

Мы закрепились на склоне одной высотки и несколько дней нас не тревожили. Это позволило соорудить балаганчик. Я проснулся ранним утром, как от толчка. Коваленко посапывал рядом. Мне нестерпимо захотелось уединиться, побыть одному. Взял свой ППШ, вылез из балаганчика. Была обычная пасмурная погода. Моросил мелкий дождик. Я спустился в седловину к ручью. С левой стороны седловины — небольшая полянка, за которой — высокие сосны и пихты. Быстро наломал веток пихты и уложил их. Получилась постель. Улёгся, задремал. Не заметил, когда сомкнулись веки. Как в калейдоскопе замелькали картины прошлого: я еду на линейке с отцом и матерью на степь. Раннее утро, серый наш конь идёт крупной рысью, и вдруг громкое отцовское: «Тпрруу!» Резкий толчок, и возглас отца: «Дывы яка пэчэрыця!» Он спрыгнул и сорвал возле дороги гриб, величиной с блюдце. Это когда мне было 5 или 6 лет. Потом наша станица. Профтехшкола. Счастливая юность. В 17 лет меня исключают из школы из-за ареста отца «по политическим мотивам». Без документов и почти без денег покинул родные края. Только окончился НЭП. Началась безработица. Донбасс. Шахта «Американка». Я дежурный электрослесарь по шахте. Новые друзья. Пролетело два года. Отца расконвоировали. Бросаю всё, еду в Архангельск. Решил ему помогать. Я слесарь судоремонтного завода «Красная кузница». Новые друзья. Рабфак. Первая любовь. Диплом с отличием. Прощание с Архангельском и… на этом всё вдруг оборвалось. Я открыл глаза, лежу с автоматом, но что-то всё очень изменилось. Глянул вперёд и увидел, ставшую вдруг кругом яркую зелень растительности. Повеяло теплом. Впереди на фоне зелени увидел яркий светящийся кружок, как от проектора, который находится сзади правее меня. Мелькнуло в сознании: «Да это же солнышко!» Я повернул голову вправо. То, что я увидел и почувствовал, трудно передать словами. На правой седловине, расположенной, как мне показалось, метрах в трех, четырёх от меня я увидел и узнал свою первую любовь — медичку Зину. Она была в голубом платье. Белокурые волосы ветерок отдувал назад. Она вытянула руки ко мне и звала к себе. Перебирала ногами, вроде шла ко мне, но ноги её не касались земли, шла ко мне и не приближалась. Черты лица и глаза не были чёткими, будто просвечивались через прозрачную плёнку. Она настойчиво звала, и тогда я решил подойти к ней. Я только шевельнулся, чтобы встать, не спуская глаз с неё и… всё вдруг исчезло, никакого солнышка, ни зелени. Холодная сырость и озноб. Я зажмурился и напрягся, чтобы увидеть её опять, но ничего не получалось. Однако, что же это было? Был ли это сон? Но я ощущал сильно и теплоту солнца и навсегда запомнил когда-то дорогого для меня человека. Она звала меня к себе. Видение исчезло, но я как будто очнулся, пропала апатия, и снова захотелось жить.

Я дал себе слово, что если доживу до Победы, то узнаю о судьбе виновницы приведения. Вернулся на Родину в 1947 году и летом побывал в Архангельске. Обратился в горздрав с просьбой о судьбе бывшей студентки — медички Зинаиды Г. Заведующая горздравом, молодая серьезная женщина, заинтересовалась моим рассказом, обещала помочь. Ей удалось выяснить, что Зинаиду Г. в 1941 году призвали в армию и направили на Ленинградский фронт. В 1942 году в блокадное время пропала без вести. Тогда погибало много людей. Мой случай она объяснила так. Если верить телепатии, то душа близкого человека может иногда являться живым людям. Обычно такое происходит в экстремальных ситуациях. «Ее душа явилась к Вам, приглашая отправиться за ней, но вмешалась какая-то другая сила и удержала». Потом, улыбаясь, добавила: «Это был ваш ангел-хранитель». Я поблагодарил женщину, но всё это так и осталось для меня тайной.

Случай на перевале оказал на меня положительное воздействие: исчезла апатия, я стал осторожничать, в боевой обстановке действовал более энергично, с включёнными мозгами. Бои наши имели и оборонительный, и наступательный характер. Несмотря на невыносимые условия, в которых очутилась наша дивизия по вине командования корпуса, мы сполна выполнили свою задачу. Противнику не удалось захватить перевал и выйти к морю.

В мирное время я прочел мемуары видного генерала, в которых он вскользь упомянул о боях за Кавказский перевал нашего корпуса, и был очень удивлен той оценки, какую он дал нашему корпусу. Основная тяжесть защиты перевала была выполнена именно нашим корпусом, а действия Десятой дивизии были просто героическими. Уже потом, после перевала, были и изнурительные марши, и жаркие бои, и окружения, потери дорогих соратников, и ранения, и постоянные недосыпания. В зимнюю пору мерзли порой, и голод частенько утоляли сухариком на ходу, и нервы иногда сдавали от перенапряжения, словом и потом был тяжёлый ратный труд со всеми его радостями и горестями. Но никогда больше не было таких материальных лишений, какие казаки Десятой дивизии испытали, защищая Кавказский перевал. В Победу верили нерушимо, верили, что на нашей улице будет праздник! Ну, а если не дожить кому, так ведь не зря. Полагались на судьбу.

Запомнился последний бой на перевале. Я дежурил в тот день и стал свидетелем последнего разговора Миллерова с командиром полка НКВД. Разговор шел на повышенных тонах. Миллеров горячился, доказывал, что ситуация критическая, что если сейчас не вывести казаков из боёв, то погибнут все от голода и холода. «Ваши люди питаются сухарями и уже бунтуют, а казаки давно забыли вкус сухарей! Попробуйте вашим людям не давать того, что даёте, пусть они перейдут на подножный корм хоть недельку, что с ними будет? А казаки, голодные и холодные, воюют не хуже ваших «героев». Командир полка НКВД не горячился, а упрямо твердил, что ни в коем случае нельзя выводить из боёв нашу дивизию, и если Миллеров сделает это, то он немедленно доложит своему командованию. Вот тогда наш комдив взорвался, загнул многоэтажным матом полковника вместе с его начальством, закричал, что плевать ему на всех, что всю ответственность он берет на себя. Потом повернулся к нам и скомандовал: «Быстро в полки. Приказываю, с наступлением сумерек, тихо сняться и следовать по маршрутам. Направления будут заданы командирам полков».

Ночью двинулись к перевалу. Было сыро и скользко. Подавляющее большинство было без коней. Некоторые, понимая, что конь хромой и слабый не в состоянии карабкаться по скалам, снимали седло и тащили на себе, а коня отпускали на все стороны. Подразделения скоро перемешались, команды прекратились. Люди были ослаблены. Появились отстающие. Силы и сноровка у людей были разные. Некоторые обходили крутые места. Другие упрямо штурмовали в лоб, чтобы скорее добраться до верха. Я собрал оставшихся в живых людей из саперного взвода. Из одиннадцати человек осталось пять: Бовыко, Меняйло, Достовалов, Шведов и Коваленко. Мы шли, не обходя крутые подъёмы, помогая друг другу. Все выкладывались из последних сил. Знали, что внизу осталась смерть, жизнь возможна только там, на перевале. В мирное время подъём по неведомым крутым и скользким скалам без подготовки и специального снаряжения кажется невозможным. Но тогда, когда за спиной неминуемая смерть, в организме мобилизуются все резервы.

Не помню, сколько времени продолжалось восхождение, но когда мы добрались до вершины, то были удивлены, что вместо какого-то хребта увидели равнину, поросшую низким кустарником. Было сыро и не уютно. Кругом плыл туман, который там внизу принимают за облака. Передохнув, мы побрели по ровному месту, а потом начался спуск. Когда прошли облака, окунулись в волну тёплого морского воздуха, и сразу повеселели. Вместо скал, поросших лишайником, начался лес. Земля была покрыта мокрым ковром прелых листьев и трав. Спускались, подбадривая друг друга шутками. Прыгнешь, присядешь и поехал, как на горных лыжах, только маневрируй между деревьями.

В конце спуска увидели посёлок. Посёлок оказался чеченским аулом. Он находился в десяти километрах юго-восточнее Лазаревской. Мы обрадовались этой встрече. В первой хате поприветствовали хозяев и попросили дать немного хлеба, или чего-нибудь съестного. На приветствие хозяева не ответили: «По-руски не понима», — и молча удалились вон из хаты. В других хатах получали такой же ответ. Мы поняли, что это сговор. Потом вспомнили о листовках и угрозах их князька, поняли, что это — вражеский аул в нашем глубоком тылу. Не получив и крошки хлеба, мы покинули аул и поплелись по вязкой грязи в Лазаревскую. Там был конечный пункт сбора.

В Лазаревскую пришли поздно вечером. Станица была почти полностью разрушена бомбёжками. Нас разместили в садах у разваленных хат. Станица была почти пустой, все жители ее покинули, а сады были полны спелым виноградом и сладким инжиром. Рано утром мы подкрепились этими деликатесами. Потом отправились к морю и искупались. Это было огромное наслаждение. Мылись, используя вместо мыла ил и песочек. Вернувшись в свой садик, увидели кухни. Горячий завтрак не пробовали со времени выступления из станицы Ленинградской. После завтрака почувствовали, как быстро прибывают силы, поднимается жизненный тонус. Вскоре поступила команда, собраться на митинг возле разрушенной школы.

Комдив Миллеров, сильно исхудавший, с жёлтым и осунувшимся, нервным лицом, обратился к нам с речью. Я потом записал ее и запомнил на всю жизнь. Он начал необычно: «Казаки! Посмотрите на себя — на кого вы похожи?! Оборванные, грязные, заросшие, вшивые!» Казаки загомонили. Что за чертовщину он несет! Разве мы виноваты в этом?!… Миллеров замолчал, дал поугомониться, потом поднял руку и окрепшим голосом продолжал: «Но запомните казаки — здесь сейчас собрались самые лучшие, самые стойкие, самые верные сыны нашей Родины! Вся сволочь, примазавшаяся к нам, осталась там, за перевалом! У нас всё ещё впереди. Многие из Вас не доживут до победы, но те, кто доживёт, до конца своих дней будут с чистой совестью, прямо смотреть людям в глаза, будут ходить с высоко поднятой головой. Вы сделали всё, на что способен человек, и Родина никогда этого не забудет! Запомните это казаки!…». Он говорил искренно и эмоционально, как товарищ, который вместе с нами всё пережил и верил, что всё так и будет. Казаки сразу подтянулись, и у многих запершило в горле, выступили слёзы. Значит, наш тяжёлый ратный труд не пропал! Значит не зря!

Так закончился этап испытания мужества казаков, начатый под станицей Кущёвской. Получив передышку и пополнение в людях и технике, корпус был переправлен под город Кизляр, откуда начались наши глубокие рейды по тылам противника».

«Воспоминания были написаны по совету генерала Тутаринова И.В.в семидесятых годах по памяти. Написал только то, что сам видел и пережил. Что было, то было». М.И. Пекло.                

Послесловие.

Отправить в горы дивизию и забыть о ней! На несколько месяцев оставить без боеприпасов и продовольствия несколько тысяч человек регулярной армии и при этом требовать через командира полка НКВД выполнение приказа! Как такое возможно? У нас возможно. «Путаница, неразбериха, недоделки, очковтирательство, невыполнение долга, так свойственные нам в мирной жизни, на войне проявляются ярче, чем где-либо». В 1942 году везде происходило нечто подобное. Вот что рассказывает ветеран-фронтовик Николай Никулин в своих воспоминаниях о боях под Ленинградом.

«На войне… случаи чудовищные становились обыденностью. Чего стоил, например, переход через железнодорожное полотно под Погостьем в январе 1942 года! Этот участок простреливался и получил название «долина смерти»… Ползем туда вдесятером, а обратно – вдвоем, и хорошо, если не раненые».

«Весь январь и февраль дивизии топтались у железной дороги в районе Погостье – Шала. По меньшей мере, три дивизии претендовали на то, что именно они взяли Погостье… Так оно и было, но все они были выбиты обратно… Они сохранили лишь номера и командиров, а солдаты были другие, новые… и они шли в атаку по телам своих предшественников».

«В армейской жизни под Погостьем сложился… своеобразный ритм. Ночью подходило пополнение: пятьсот – тысяча – две-три тысячи человек… Утром после редкой артподготовки, они шли в атаку и оставались лежать перед железнодорожной насыпью… Снег стоял выше пояса, убитые не падали – застревали в сугробах… На другой день была новая атака, новые трупы, и за зиму образовались наслоения мертвецов… Целые штабеля».

«О неудачах под Погостьем, об их причинах, о несогласованности, неразберихе, плохом планировании, плохой разведке, отсутствии взаимодействия частей и родов войск кое-что говорилось в нашей печати, в мемуарах, в… статьях. Погостьинские бои были в какой-то мере типичны для всего русско-немецкого фронта 1942 года. Везде происходило нечто подобное, везде – и на Севере, и на Юге, и подо Ржевом, и под Старой Руссой – были свои Погостья…» (Н. Никулин, Воспоминания о войне. – СПб.: Информационно-издательский центр ОАО «Петроцентр», 2015).

*        *        *

Президент Путин В.В. в своей речи на параде 9.05.15 попросил почтить минутой молчания память всех погибших в той войне. На параде — это впервые за 70 лет. Россия потеряла в Отечественной войне по последним данным 26,6 миллионов. «Небесные миллионы» — не образ, не миф. В наше время прошлое начинает говорить о себе само.

«Вторая мировая война дает возможность человечеству сделать тот шаг, который нужно для того, чтобы понять и приблизить будущее. «Небесные миллионы» русских, погибших в войне, дают такую возможность.

Урок 2-й мировой войны – на все времена. К нему будут возвращаться еще и еще раз. С каждым разом – новые обобщения, открытия, и самое главное, — новые приобщения к проблеме мироустройства, как того, так и этого мира. Жертвы миллионов русских людей создают каналы связи, по которым идет приобщение живых к голосу разума и справедливости. Но это при одном условии, если будут посредники между тем и этим миром либо через РПЦ, либо через Новое движение.

Третий путь для России – это приобщение к правде миллионов, безвременно погибших в войне и невинно замученных и безвременно погибших в концлагерях». АИС.

«Небесные миллионы» стали неотъемлемой частью активного пространства России. Это особая сила, она заявляет о себе доступными ей средствами. Здесь действуют свои механизмы. Их нужно знать, чтобы использовать силу мертвых во благо живым. Об этих механизмах- в следующий раз.

                                    Л. ПЕКЛО, 11.05.15.                                                                    

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *