АДВОКАТЫ ДОКАЗЫВАЮТ ЗАКОННОСТЬ СВОИХ ДЕЙСТВИЙ

admin Статьи из газеты №26 (2014) 0 Comments

АДВОКАТЫ ДОКАЗЫВАЮТ ЗАКОННОСТЬ СВОИХ ДЕЙСТВИЙ

 

В номерах 15, 21, 23 – 26 за 15 – 26 июня мы беседовали о ситуации с нарушением прав адвокатов, защищавших Барсукова (Кумарина) в деле о покушении на Сергея Васильева в выездном заседании Петербургского городского суда. Пока что официальные сайты Генпрокуратуры и Следственного Комитета о результатах публично объявленной на них доследственной проверки в отношении защитников уже третий месяц как ничего не сообщают, но и порочащие репутацию адвокатов объявления с сайтов то же еще не удалены. Выводы экспертов о подлинности представленных защитниками Барсукова аудиозаписей разговоров Энеева и Олега Михалева о 2 миллионах долларов за показания против Барсукова, особенно после того, как суд присяжных признал недоказанным обвинение Барсукова в покушении на Сергея Васильева, вызывают уже вопрос не столько к адвокатам, сколько к методам работы выездной бригады СК. Удивление вызвала и история с избиением Михалевых после их доставки в Петербург на следственные действия выездной бригады в 2008 году. Не меньше вопросов вызывает и содержание других разговоров Энеева. И хотелось бы, чтобы Генеральная прокуратура, 18 апреля публично объявившая о факте фальсификации этих записей защитниками, теперь дала бы и полную объективную оценку этих материалов, раз уж записи разговоров Энеева оказались подлинными. Сегодня я продолжил беседу с адвокатом Константином Кузьминых о проблемах работы защитников в делах Владимира Барсукова (Кумарина).

 

Появилось ли что-то новое по объявленной с 18 апреля в отношении защитников доследственной проверке? Были ли какие-нибудь уведомления о рассмотрении ваших жалоб на действия Генпрокуратуры и СКР из районных судов Москвы или из Петербургского городского суда?

 

Жалобы из судов не вернули, и надеемся, что они будут рассмотрены. От председателя Петербургского городского суда недавно пришел ответ, что пресс-служба суда не будет комментировать объявления Генпрокуратуры и СК о «факте» фальсификации защитой Барсукова доказательств в деле, хотя данное дело рассматривалось именно Петербургским городским судом, и таких «фактов» судом установлено не было. Частное постановление в адрес Генпрокуратуры и СК за публичные объявления от 18 апреля Петербургским городским судом 24 июня после оглашения оправдательного приговора не выносилось. Таким образом, можно констатировать, что петербургский городской суд устранился от защиты прав адвокатов, осуществлявших в суде защиту. Но международные гарантии защиты профессиональных прав адвокатов, о которых я говорил Вам ранее (Основные принципы ООН о роли юристов), в данном деле были публично нарушены, и 11 июня это признала Комиссия по защите прав адвокатов. С моей точки зрения, это важно понимать, как прецедент, чтобы адвокаты, которые приходят исполнять свои обязанности в суд, могли правильно оценить имеющиеся в суде гарантии защиты своих профессиональных прав.

 

В Интернете сообщалось о том, что где-то месяц назад вы обратились в петербургский городской суд с запросом о наличии или отсутствии сведений о выдаче разрешения на прослушивание телефонов защищающих Барсукова адвокатов. Что вам ответили? И было ли судебное решение на прослушивание телефона Энеева?

 

На оба запроса ответили, что суд не ведет регистрации номеров телефонов и фамилий абонентов, разрешение на прослушивание которых выдает. Получается здесь вот какая проблема. Оперативно-розыскной орган обращается в суд за разрешением о прослушивании телефонов, например, адвоката. Вникающий в нюансы подзащитный задает своим адвокатам вопрос – можно ли быть уверенным, что ваши телефонные разговоры по вопросам ведения моей защиты в суде надлежаще защищены. Вопрос обоснованный. Так, например, в той же Москве, сторона обвинения по делу «о кондитерском маке» – там, где поставщиков семян мака привлекают за продажу маковой соломы в виде этих семян – представила в суд прослушивание разговоров адвоката со специалистом, причем со стороны защиты. Суд все это стал изучать и как сообщил сайт ФСКН, даже направил в СК материалы на привлечение адвоката и специалиста за эти разговоры к уголовной ответственности. Адвокат, наверное, пытался получить заключение специалиста в пользу довода защиты, что это семена мака – это все-таки пищевая продукция, что и определило характер их телефонных консультаций. В итоге, эта часть адвокатской работы стала предметом проверки о наличии в его действиях и в действиях специалиста признаков преступления против правосудия. Из таких примеров собственно и возникают вопросы о тайне телефонных переговоров адвокатов при ведении защиты. Если на них отвечать объективно (хотя бы самим себе), то ответ надо подтвердить документом о том, что суд разрешение на прослушивание телефонов конкретных адвокатов не выдавал. И лучше это выяснять заранее, а не как мы, то есть не в конце судебного следствия. Однако, как указывается в ответе городского суда, суд не имеет возможности ответить, выдавалось им разрешение на прослушивание или нет – фамилия и номера не регистрируются. В итоге, сторона защиты не может достоверно знать, что гарантии на тайну телефонных переговоров адвокатов при ведении защиты в суде соблюдаются. И приходится учесть, что есть отдельное направление оперативно-розыскной работы – сопровождение судебного рассмотрения уголовных дел. Представляется, что механизм проверки хотя бы адвокатом обеспечения тайны его телефонных переговоров должен все-таки быть. Реализовываться он мог бы именно через суд. Иначе так и будет сохраняться «адвокатский обычай» — ничего важного по защите в телефонных разговорах не говорить, а если обычай такой нарушил, положившись на гарантии адвокатской тайны, и сказал по телефону неосторожную фразу – не удивляйся, если придется за это отвечать по закону, в том числе уголовному. Не так давно наш Президент, отвечая в «прямой линии» на вопрос Сноудена, пояснил, что массовой слежки у нас нет, а есть только прослушивание на основании судебных решений. Но я бы продолжил этот вопрос: насколько мы уверены, что контроль за обоснованностью таких судебных решений осуществляется, а главное, каковы его результаты. То есть было бы интересно знать, какой процент материалов с прослушиванием телефонных переговоров легализуется, к примеру, за год. И отдельно, по адвокатам – сколько раз, опять же за год, суды выдавали разрешения на прослушивание их телефонов, и какая от этого была польза, в смысле раскрытия тяжких и особо тяжких преступлений. Если бы адвокатское сообщество узнало эти цифры, оно могло бы обсудить необходимость введения более четкой регламентации выдачи таких разрешений судами и проверки их обоснованности, или все бы поняли, что никакой проблемы с прослушиванием телефонов адвокатов у нас нет.

Но и гражданам эта проблема то же небезынтересна. Взять те же переговоры Энеева, которые оказались в почтовом ящике у иного лица. Имеет Энеев теперь право пожаловаться и если да, то на кого и куда? В законе об оперативно-розыскной деятельности есть статья 5, согласно которой лицо, полагающее, что действия органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, привели к нарушению его прав и свобод, может обжаловать эти действия не только в сами эти органы или прокурору, но и в суд. Например, Вячеслав Энеев, если сочтет, что его права были нарушены, возьмет и обратиться в наш городской суд. А там ему, как и на наш запрос, скажут, что регистрацию абонентов, на прослушивание которых выдаются разрешения, суд не ведет, поэтому оснований рассматривать вашу жалобу суд не имеет. Сначала докажите, что вас слушали на законных основаниях, то есть покажите нам наше судебное решение, которое секретно. Если не можете, то жалуйтесь в иные инстанции. Но проблема не только и не столько в разговорах Энеева – их содержание подтверждает обоснованность выдачи судебного решения, если таковое выдавалось – проблема в том, что ни Энеев, ни кто-либо еще, даже адвокат, не имеет возможности узнать в суде, ограничивал суд его конституционные права на тайну телефонных переговоров или нет. В рамках данной проблемы не будем забывать и о ряде громких уголовных дел, где должностные лица обвинялись в незаконном прослушивании коммерсантов, иных лиц. То есть злоупотребления в этой сфере имеются, в том числе и потому, что нет эффективного механизма проверки гражданином факта проведения в отношении него прослушивания. Безосновательное, в том числе и заведомо необоснованное прослушивание легализации не подлежит, и таким образом, остается «секретными материалами». Но важно здесь то, что «секретными материалами» остаются и факты нарушений прав на тайну телефонных переговоров, в т.ч. и профессиональных прав адвокатов при ведении ими защиты. Именно поэтому законодательство и практика оперативной работы предполагают очень серьезные требования к сотрудникам в части конфиденциальности проводимых ими мероприятий. Но раз уж происходят утечки их результатов, раз возникают дела о незаконном прослушивании, значит, требуется реформирование механизма контроля за данной работой, в том числе в части проверки нарушений адвокатской тайны при прослушивании телефонов адвокатов.

 

Адвокат, как известно, может и должен сам собирать доказательства по делу, где он осуществляет защиту. А что происходит в ситуациях, когда вам подзащитный говорит, что его телефонные переговоры прослушивались и там точно есть доказательства его невиновности? Или как быть в случаях, если в деле есть результаты прослушивания, а судебного решения на прослушивание нет?

 

Все адвокаты знают, что здесь часто возникают проблемы. Даже у нас по делам Барсукова. В 2012 году по делу о вымогательстве мы спросили у Генпрокуратуры – где судебное решение на прослушивание некоторых телефонов. Сказали, что решения эти секретные. В практике защиты здесь общая проблема – районные суды не всегда исключают из доказательств результаты прослушивания при отсутствии в деле судебного разрешения – говорят, что в постановлении о рассекречивании есть ссылка на судебное решение. Ссылка есть, но нет возможности проверить правильность такой ссылки – регистрацию того, чьи права ограничиваются, суды у нас якобы не ведут.

 

В Интернете раньше писали об изъятых при обысках в квартире Барсукова вещах и ценностях, которые после обыска увозили в целой машине, а потом следствие не смогло их найти. Раз Барсуков был арестован по делу о покушении на Сергея Васильева, значит, наверное, и те обыска были проведены по этому же делу. И если оправдательный приговор Барсукову не будет отменен, значит, изъятые у него ценности выдадут?

 

Это одна из не решаемых годами проблем по делу Барсукова. Да, именно по делу о покушении на Сергея Васильева, в квартире Барсукова были изъяты деньги (порядка 1 миллиона рублей), слиток серебра, картины, иконы, скульптуры и прочие ценности. Не очень, кстати, понятно, зачем это делалось, так как за 7 лет доказывания нам так и не показали, для доказывания чего потребовались иконы, скульптуры и пр. Когда сторона защиты пару лет назад поставила перед СКР вопрос, где же находятся эти «доказательства», выяснилось, что их надо искать. От бывшего руководителя Центрального военно-морского музея в марте прошлого года получил ответ, что поступившие туда на хранение от СК изъятые у Барсукова вещи были переданы им в Центральное РУВД. Но Центральное РУВД за год наших туда обращений так и не ответило, поступали туда эти предметы или нет, и где они сейчас. Обжалование молчания РУВД на наши запросы в Смольнинском райсуде опять же не получилось. В прошлом году, 18 февраля 2013 г., Генеральная прокуратура даже назначала проверку по возможной утрате изъятых при обысках у Барсукова в 2007 году вещей и денег. Проверку поручили следователям СКР. А затем от СКР затем поступили данные, что один следователь у другого произвел выемку всех этих вещей и приобщил к уголовному делу в отношении не Барсукова, а иных лиц. В завершенном на сегодня судебном процессе прокуратура изъятые при обысках у Барсукова вещи в качестве доказательств не использовала. Доказательственное значение икон, картин и скульптур не усматривается даже из обвинительного заключения. Тем более не понятно, какое могут иметь значение изъятые в квартире Барсукова вещи для доказывания чьих то других обвинений. Поэтому уже 7 лет остается неясна судьба ценностей, изъятых выездной бригадой при обысках у Барсукова. А от Барсукова я знаю, что один из его знакомых за это время якобы купил в антикварном магазине одну из изъятых у Барсукова в 2007 году икон. Кстати, о проверке по этим фактам ни Генпрокуратура, ни СКР на своих официальных сайтах почему то не сообщили. То есть для пресс служб ведомств действует правило: если проверка проводится против стороны защиты – обязательно объявить о ней для всех СМИ, а если возникают серьезные вопросы к следствию, о ходе и результатах проверки публично не сообщают.

 

Суды по делам Барсукова длятся уже несколько лет, с 2009 года. В этом году был суд уже по третьему уголовному делу. Сложно вашему подзащитному все эти годы участвовать в судебных заседаниях или из-за его состояния здоровья вся работа по доказыванию ложиться на вас, его адвокатов?

 

Не так давно Владимир Сергеевич очень емко определил эту ситуацию, назвав суды над собой «судами особой важности», а сам по себе процесс осуществления правосудия – «издевательством с помощью правосудия». Действительно, нет разумных причин, почему следственная бригада в десятки следователей не сумела быстро и эффективно направить в суд первое или хотя бы второе дело не по одному, а хотя бы по нескольким эпизодам обвинения. Основные свидетели обвинения, на показания которых все это время строится уголовное преследование Барсукова, были в полном распоряжении выездной бригады еще до задержания Барсукова. Это Старостин, Энеев, Шенгелия и некоторые иные, задержанные за несколько месяцев до ареста Барсукова. Многочисленные постановления о составах следственных групп за эти годы таковы, что количество работавших по делам Барсукова следователей впечатляет самом по себе – десятки следователей, не имеющих в своем производстве никаких иных дел, прикомандированные из других регионов. Подлежащих доказыванию эпизодов было, кстати, не так уж и много с учетом численности следственных групп. Думаю, вполне имелась возможность года через 2 – 3 направить в суд дело со всеми обвиняемыми и по большинству эпизодов. Но в организации работы по Барсукову был реализован иной алгоритм, я бы его назвал «почкованием уголовных дел». Это когда по сравнительно небольшому числу эпизодов при ограниченном числе обвиняемых следствие каждый эпизод оформляет отдельным уголовным делом, из которого еще и выделяют дела для рассмотрения в особом порядке для согласившихся на сотрудничество обвиняемых. А дело о преступном сообществе (статья 210 УК) все это время сохраняли «на потом», называя его «ямой», в которую попадут все те, кто от сотрудничества со следствием против Барсукова отказался. В январе прошлого года СК даже вынес постановление о прекращении дела о «тамбовском» преступном сообществе. Но вскоре, пресс служба СК данный факт стала опровергать, и дело по ст. 210 УК было вскоре возобновлено. И мы так понимаем, что уже 7 лет СК так и не смогло окончательно определиться с кругом лиц, подлежащих помещению в преступное сообщество, так как изначально роль «дела о сообществе» была (и видимо, все еще остается) в том, чтобы обвиняемые имели стимул давать показания против Барсукова в тех версиях, которые устраивают следствие. При таком алгоритме организации следственной работы Барсуков обречен годами сидеть в тюрьме в ожидании рассмотрения его дел судами. И закономерный для Барсукова результат здесь в том, что все эти годы он содержится в СИЗО, где возможности оказания ему медицинской помощи очень ограничены, не говоря о типовых условиях содержания в СИЗО, срок которого уже ни раз предлагалось приравнять 2:1, т.к. наказание в виде отбывания в учреждениях тюремного типа гораздо тяжелее, чем в колонии. Изначально же, первые месяцы после ареста, Барсукову в СИЗО медицинская помощь по сути вообще не оказывалась. Пришлось целый год писать жалобы, ходить на приемы, обращаться в суды. Только после постановки нами в Европейском Суде вопроса об обеспечительных мерах – то есть об обязании властей перевести Барсукова в гражданскую больницу, где и обеспечивать его охрану, нашего подзащитного начали возить в специализированный НИИ, т.е. ситуация с медицинской помощью стала хотя бы не безнадежной. Но проблемы медицинского характера все равно сохраняются, особенно при участии Барсукова в судах, так как это длительные конвоирования, ранние подъемы, поздние доставки, многочасовое пребывание в зале суда. Замечу, что с 2009 года по сей день следствие СК и суды ни разу не удовлетворили ходатайство о проведении судебно-медицинской экспертизы Барсукова, чтобы объективно определить условия его участия в судах и на следственных действиях.

У адвокатов в подобных ситуациях то же возникают проблемы. Так, в судебном заседании, когда подзащитный говорит о неудовлетворительном состоянии здоровья, судья требует от адвокатов продолжать представлять доказательства под угрозой обвинения их в отказе от защиты. Это было очень выражено в предыдущем процессе над Барсуковым в 2012 году. Неоднократно тогда суд ставил нас перед дилеммой – отказ от защиты или продолжение работы, когда подзащитный явно испытывает резкие боли и заявляет об этом. То есть суд требовал от адвокатов представлять доказательства защиты, понимая, что тем самым адвокаты продлевают страдание подзащитного – до объявления перерыва подсудимый остается в зале суда и к врачам ехать не может.

Ну, и применительно к вопросам содержания в СИЗО, мы все эти годы находимся под угрозой того, что подзащитный из-за ненадлежащей медпомощи может погибнуть в СИЗО, а нам затем приведется давать объяснения, почему все так плохо закончилось. И честно скажу, адвокаты в таких ситуациях всегда чувствуют себя неуютно. Можно что угодно потом говорить в адрес следствия и СИЗО, но по общему правилу, «летальный исход уголовного дела» окружающие прямо или косвенно всегда ставят в вину адвокатам, так как именно адвокаты являются гарантами реализации права подзащитного не умереть от болезней в СИЗО.

А в этом процессе в 2013 году о состоянии здоровья Барсукова вдруг вспомнили, но лишь для того, чтобы увезти из Петербурга в Москву суд присяжных – чтобы не прерывать процесс оказания Барсукову медицинской помощи в Москве. А когда в Москву уехали, больше уже никто у Барсукова его здоровьем не интересовался. Барсуков один раз пытался пожаловаться на самочувствие в суде, на что ему внятно сказали – про свое здоровье лучше нам больше не напоминайте.

 

По факту избиения Михалевых после их доставки в Петербург в марте 2008 года проводилась проверка?

 


 

 


 

Думаю, полноценно ответить на этот вопрос могли бы только сами Михалевы и те адвокаты, которые в то время оказывали им юридическую помощь. Когда мы ставили этот вопрос перед прокуратурой Петербурга, нам в марте прошлого года сообщили, что ранее опубликованные «Новой газетой» объяснения Андрея Михалева о факте избиения были направлены вместе с запросом в ГСУ СКР по Петербургу, но оттуда в итоге никакого ответа не пришло. Давая показания в этом суде, Михалевы на факт избиения не жаловались. Но не будем забывать, что в 2011 году между Олегом Михалевым и Энеевым активно обсуждались вопросы выплаты им денег за какие-то показания против Барсукова в суде о покушении на Сергея Васильева, об итогах проверки которых Генпрокуратура и СКР на своих официальных сайтах пока что не сообщили.

 

 

НИКОЛАЙ АНДРУЩЕНКО,

действительный государственный

советник Санкт-Петербурга 3 класса

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *