КОНЕК-ГОРБУНОК

admin Статьи из газеты №18 (2014)

КОНЕК-ГОРБУНОК

Мой отец, Пекло Михаил Ильич, на войну пошел добровольцем в 1941 году. Он был командиром саперного взвода в 4-м краснознаменном кавалерийском казачьем корпусе. Прошел всю войну. Был несколько раз ранен, сильно контужен, награжден медалями и орденами. Вернулся с войны живым и относительно здоровым. Отец был человеком впечатлительным, и события военных лет не отпускали, тревожили его всю последующую жизнь. Некоторые эпизоды настолько ярко врезались в его память, что он не мог не рассказывать о них окружающим. Кое-что записал в форме воспоминаний. Вот один из его рассказов.

Л. Пекло, 5.05.14 г.

Из фронтовых воспоминаний отца

Холодный декабрь 1942 года. Ногайские степи. Курганы и песчаные холмики, которые здесь называют бурунами, перемежаются с плоским пространством, поросшим колючим кураем. Сильно метет поземка. Ветер, смешанный с песком и снегом, катит шары курая – «перекати-поле». Вечереет.

Сорок второй полк 10-й гвардейской казачьей дивизии получил приказ занять оборону в бурунах юго-западнее села Торосово. Село опоясано траншеями укрепузла противника. Саперы получили приказ соорудить командный пункт полка. К исходу ночи была построена приличная землянка. В ней было относительно тепло и уютно. Усталые саперы вместе со мной и командиром полка прилегли здесь отдохнуть.

Под утро на КП прибыл заместитель командира дивизии подполковник Кириченко, уже пожилой, лет пятидесяти, сухощавый, небольшого роста, очень подвижный шатен. Его все уважали и любили за простоту в обращении и личную отвагу. Это был кадровый служака. Всю сознательно прожитую жизнь прослужил в армии. Дослужился до заместителя командира дивизии, хотя академий не кончал. На командных пунктах никогда не засиживался, предпочитал быть среди казаков. Даже когда шли в атаку, он часто, вопреки уставу, находился в цепи вместе с казаками. Одно появление его на передовой вселяло в казаков уверенность и стойкость. Что было удивительно, ни в одном бою он не получил даже царапины. Так говорил он сам.

Кириченко был удивлен капитальностью нашего сооружения, стал допытываться, где мы взяли материалы. Потом решил ознакомиться с обстановкой, попросил указать, где расположены эскадроны. Командир полка майор Полеводов развернул карту и показал предполагаемые места дислокации подразделений. Кириченко не стал терять время и приказал выделить ему офицера связи для сопровождения на передовую. Командир полка стал отговаривать: офицеры связи еще не вернулись с передовой, связь с эскадронами пока не налажена, да и темно, а ночью в бурунах ориентироваться трудно.

Кириченко согласился, уселся в землянке, немного подождал. Потом посмотрел на часы и сказал: «Ну, вот что, уже светает. Я поеду сам. Дайте мне только одного сопровождающего». Полеводов помялся, подумал и указал на меня: «Вот он поедет с Вами». Я очень устал, хотелось хоть немного вздремнуть, у меня слипались веки, почти трое суток без сна, да и ехать сейчас, не зная толком куда, не было ни малейшего желания. Я сказал, что не знаю, куда ехать и не умею ориентироваться в бурунах. Тогда Кириченко слегка поддел меня: «Ты что, испугался? Я сам знаю, куда надо ехать. Ты будешь только сопровождать». Делать было нечего, приказ надо выполнять. Я послал коновода Коваленко за конем, которого считал временно своим, и которого только вчера привел мне Коваленко.

О своем коне мне хочется рассказать подробнее. Двумя сутками раньше мы находились западнее Торосово, пытались его атаковать, но неудачно. Наши кони были укрыты за курганами. В это время прилетела неприятельская «рама» и сбросила на лошадей две бомбы. В числе убитых оказался и мой конь. В полку не было «заводных», т.е. запасных, коней, а без коня казаку воевать нельзя. Я послал Коваленко в ближайший ногайский хутор раздобыть коня. Вскоре он привел что-то похожее на большую лохматую собаку на толстых ногах. Когда я седлал этого конька, он покорно стоял, не шевелясь, низко опустив голову. Когда сел в седло, ноги мои оказались в непривычной близости от земли. Но стоило мне подобрать повод, как конек сразу преобразился: закинул голову вверх, поставил хвост «трубой» и резво загарцевал на месте под дружный гогот моих саперов. Как только я натянул повод и «дал шенкеля», конек так рванул с места, что я чуть не вылетел из седла. Он буквально стлался по земле, вытянув шею и хвост. Несмотря на маленький рост, он развил такую скорость, на которую способны далеко не все высокорослые кони. Казаков тогда это зрелище развеселило. Коваленко похлопал конька и прогудел: «Оце кинь так кинь! Вин такый швидкый, шо вы можэте прызы брать на скачках! На нем добрэ и тикать и догонять. Чого ж Вам ще трэба?» В конце концов я остался очень доволен конем и в шутку назвал его Коньком-Горбунком. Эта кличка сразу пристала к нему, и его нарекли Горбунком.

Заседлав Горбунка, я доложил Кириченко, что готов его сопровождать. Ехали молча. Каждый думал о своем. Долго петляли между бурунами. Начало светать. Я сказал Кириченко, что едем мы что-то очень долго. Он промолчал. Рассвело, и туман стал рассеиваться. Я задремал… Встрепенулся от громкого голоса подполковника: «Ну, вот мы и приехали!». Открыл глаза и увидел, что мы выехали из бурунов, впереди заснеженная степь, а в метрах ста от бурунов тянется длинный бруствер от траншеи, вырытой в полный рост. В сонном сознании мелькнуло: как же казаки успели отгрохать такую траншею? Наверно, здесь грунт другой. Потом веки мои опять сомкнулись. Конек перешел на иноходь и вдруг резко остановился. Дернувшись в седле, я открыл глаза и не поверил тому, что увидел: перед траншеей, метрах в 10-15 от нас стоял в каске немецкий офицер. Он стоял с сигаретой во рту, заложив одну руку за борт мундира, слегка покачивая выставленной вперед ногой. Стоял и улыбался. А из траншеи выглядывали немецкие каски, длинный строй касок. Сонливость улетучилась мгновенно. По телу поползли мурашки. Еще ничего не соображая, я мгновенно почувствовал, что надо немедленно что-то говорить, выиграть секунды. Немец улыбался, буруны рядом, пока прицелятся… Я поднял руку, приветственно помахал и громко, не своим голосом почти прокричал: «Гут мо-о-рген! Вот мы и приехали! Не стреляйте. Свои». Не глядя на Кириченко, продолжая улыбаться немцу, быстро и тихо спросил: «Что делать?» Кириченко скороговоркой ответил: «Ничего, ничего, ты направо, я налево!» и… гикнул!

Я резко дернул вправо, дал шенкеля и рванулся с места в полный карьер к бурунам. Кириченко сделал левый разворот и поскакал к бурунам под углом ко мне. Это я заметил, когда пригнувшись, глянул вправо. А через несколько секунд сзади замолотили шмайсеры (так мы называли немецкие автоматы), потом, перебивая их, врезалась лихорадочная дробь скорострельных пулеметов. Я отпустил повод, упал на шею Горбунка и пробормотал: «Ну, скорей, ну, родной, выручай!» Горбунок начал петлять, а пули свистели над головой. Пронесло, подумал я. И в самом деле, стрельба оборвалась. Услышав сзади конский топот, я обрадовался и осадил Горбунка, но то, что я увидел, заставило меня похолодеть. Рыжая кобылица Кириченко с громким храпом обогнала меня. Седока на ней не было. Я растерялся: что же мне делать? Возвращаться одному, не узнав о судьбе Кириченко, нельзя. Надо осмотреться. Круп коня Кириченко, правый бок и нога были залиты густой кровью. Задний ленчик драгунского седла раздроблен пулеметной очередью. У Горбунка – два касательных ранения левого бока и два ранения задней левой ноги.

Я понял, что основной пулеметный огонь был открыт не по мне, а по Кириченко. Вид у меня был невзрачный: в солдатской шинелишке, шапке-кубанке, укутанной башлыком, на своем неказистом коньке. Подполковник был в синей венгерке, отороченной черным каракулем, каракулевой папахе, на отличном, донской породы скакуне. Его сначала и скосили немецкие пулеметчики. Потом, видимо, перенесли огонь на меня. Горбунок спас меня. А может это сделал Кириченко? Он поскакал под углом от меня, как бы отвлекая огонь на себя. Живым или мертвым я должен был найти Кириченко и доставить его своим – это и долг, и честь казачья. Я решил вернуться и по следам коня Кириченко дойти до края бурунов.

Отправился пешком. Чтобы кони не могли уйти в мое отсутствие, я использовал испытанный казачий способ: повод Горбунка привязал к передней ноге коня Кириченко, а к ноге Горбунка привязал повод коня Кириченко. Шел долго, часто останавливался, прислушивался. Наконец, впереди показался просвет. Буруны кончились. В просвет виднелась траншея. На открытом пространстве было пусто, и немцев не было видно. Вдруг послышались звуки губной гармошки. Немцы никуда не ушли. Видимо, они подобрали Кириченко раненым или убитым. Идти одному на траншею смысла не было.

Вернувшись к коням, я сел на Горбунка, взял в руку повод коня Кириченко и опять оказался в затруднении – куда ехать, чтобы вернуться к своим? Потом вспомнил старый казачий способ, покружил с конями на месте, бросил поводья и начал тихонько их уговаривать: «Ну, пошли тихонько к своим, ну, давайте, ну, пошли». Оба коня сперва навострили уши, потом конь Кириченко стал поворачивать, но совсем не в ту сторону, куда я предполагал ехать. Вначале шагом, потом перейдя на рысь, кони довольно быстро вышли прямо на КП полка.

Командир полка был на месте. Я доложил, как все произошло. Полеводов очень расстроился, позвонил командиру дивизии, генералу Миллерову. Генерал потребовал меня к себе, ему нужно было доложить все «лично». Я отправился на КП дивизии с опаской: всем был известен крутой нрав генерала. Миллеров сам вылез из блиндажа. Лицо хмурое, бледное, нездоровое. Поеживаясь от холодного ветра, подошел ко мне, выслушал рассказ. Когда я начал говорить о попытках найти тело Кириченко, он болезненно поморщился и оборвал меня: «Да, что ты оправдываешься? Правильно сделал! Подполковника сразу срезали намертво – посмотри на его коня! Недоставало, чтобы они получили еще тебя – живого языка!» Потом осмотрел коней и приказал сдать их в ремонтный эскадрон. Я осмелел и попросил оставить Горбунка у себя: «Сам вылечу». Миллеров еще раз глянул на моего конька, а потом совсем по-домашнему сказал: «Ну, ладно, кобылу сдай, а коня оставь. Все!»

Горбунок служил мне верой и правдой несколько месяцев и не раз выручал в тяжелых переходах. Я быстро привязался к нему. Это было наредкость умное и понятливое животное. Его никто не обучал ходить под седлом, но он очень скоро научился понимать и выполнять все то, что дается упорной и продолжительной тренировкой. В боях под Ростовым, это было в начале 1943 года около хутора Семерники, противник открыл шквальный артиллерийский огонь. Я был в хате саперного эскадрона. За хатой к дереву был привязан Горбунок. Снаряды стали ложиться очень близко, и я решил спрятать Горбунка в противотанковый ров. Однако сделать это не успел. Когда я только отвязал его, сзади рвануло. Я упал от удара по ногам. Осколок раздробил кость правой ноги повыше ступни. Горбунок тоже пытался встать, но тщетно. Никогда не забуду, как он провожал меня, когда ко мне подскочили лейтенант Едалов и старший сержант Бовыко, и потащили меня в хату. Горбунок сидел в неестественной позе на крупе, упираясь передними ногами в землю, а из перебитых задних ног выглядывали белые кости. Конь смотрел на меня, и слезы градом катились у него из глаз. Он прощался со мной и с жизнью. Я тоже плакал, но не от боли, а от того, что понял: ничем я уже не могу Горбунку помочь – по уставу коней с перебитой даже одной ногой не лечат, а немедленно пристреливают… Так конек-горбунок второй раз спас меня, прикрыв собою.

МИХАИЛ ПЕКЛО.

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!