«5 СЕНТЯБРЯ – ВСЕНАРОДНАЯ ДАТА ПАМЯТИ ЖЕРТВ РЕЖИМА»

admin Статьи из газеты №35 (2013) 0 Comments

НИКОЛАЙ НИК. БРАУН

В этом убежден инициатор первого организованного в СССР протеста против «Декрета о Красном Терроре», Николай Николаевич Браун. Протест этот был организован 5 сентября 1972 года в 36-м спецстрогом политлагере Пермской области. Николай Николаевич – бывший политзаключённый этого лагеря.

Вкратце приведём некоторые сведения из его биографии. Арестованный в 1969 году, он обвинялся в подготовке взрыва мавзолея В.И.Ленина и подготовке покушения на Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И.Брежнева. А также в распространении своих антисоветских сочинений, в частности, стихов против ввода советских войск в ЧССР, которые он, по просьбе судьи, декламировал в горсуде. 10-летний срок по статье 70-й – «Антисоветская агитация и пропаганда как особо опасное государственное преступление», отбыл до конца в Мордовии, на Урале и в Сибири.

С Николаем Николаевичем Брауном – поэтом, писателем, общественным деятелем, бывшим узником политлагерей встретился наш корреспондент.

 

Вне связи с историей

 

К: Вы говорите о «5-м сентября». Но ведь официальной датой, принятой Российским правительством как «День памяти жертв политических репрессий», является 30 октября. Именно этот день был установлен Постановлением Верховного Совета РСФСР 18 октября 1991 года за №1763/1. С тех пор ежегодно по всей стране проходят траурные митинги, люди вспоминают о загубленных жизнях своих родных, о безвинно погибших миллионах репрессированных, о жертвах идеологической нетерпимости. А каково ваше личное отношение к этой дате?

Б: Как к двум цифрам: тройке с нулём. Дата была выбрана произвольно, без согласования с коренным контингентом политлагерей нашего поколения. Можно сказать, вне обратной связи
с действительностью! И вне связи с историей, с началом террора в СССР. Это правозащитное «30-е октября» лукаво отводило сознание от жерновов карательной машины к незанятому дню календаря. В отличие от настоящей политлагерной даты: 5 сентября, которую мы начали отмечать сначала в узком кругу в Мордовии. Но полномасштабно это удалось сделать позже, на Урале, куда мы были доставлены большим этапом в июле 1972, и продолжить в последующие годы в лагерях и затем по освобождении. Этот памятный день был связан

 

 

 

 

непосредственно с советским Постановлением ВЦИК о Красном терроре от

5 сентября 1918 года, которое было опубликовано в газете «Известия ВЦИК» 10 сентября того же года. Вскоре оно стало именоваться «Декретом о Красном терроре».

К: Когда вы впервые узнали об этом Постановлении?

Б: За несколько лет до ареста. Встретив ссылку на него где-то в печати, я попытался получить полный его текст, но, поскольку даже с дипломом в газетном зале Публичной Библиотеки газеты гражданам выдавались только после 1965 года, мне удалось переписать текст только в Музее Октябрьской революции, который находился в бывшем особняке Кшесинской. Потом я перепечатал его на машинке, размножив. Постановление короткое, на треть машинописного листа. Я запомнил его основные формулировки наизусть. Под ним три подписи: Народный комиссар юстиции Д.Курский, Народный комиссар по Внутренним Делам Г. Петровский и Управляющий Делами Совета Народных Комиссаров В.Бонч-Бруевич. Подпись последнего добавилась позже, при переизданиях. В газете первоначально вместо него была обозначена Секретарь Фотиева. О начале Красного Террора публично объявил 2 сентября 1918 года Я. Свердлов после покушения на Ленина, по всем ныне известным данным, им же подготовленным. Как я уже сказал, позже Постановление было приравнено к Декрету. В тексте, в частности, впервые упоминается термин «концентрационные лагеря»: «…необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путём изолирования их в концентрационных лагерях». Еще две формулировки. «…обеспечение тыла путём террора является прямой необходимостью» и «…подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам».

На основании косноязычной трети странички за подписями-псевдонимами, с 1918 года тысячи людей погибали в лагерях, было раздавлено спровоцированное убийствами офицеров кронштадтское восстание, расстреляны сотни участников сфабрикованного ЧК дела Петроградской Боевой Организации, к которой был сделан «прикосновенным» поэт и кавалер двух «Георгиев», преступно, без суда казненный офицер Николай Гумилев. Интерес к этому имени для меня не был отвлеченным, в нашей семье хранились его книги, мой отец считал себя его учеником, посещая его занятия в «Цехе поэтов». Именно «Декрет о Красном терроре», подписанный ленинской псевдо-гвардией, положил начало нескончаемой цепи преступлений против всех сословий русского народа, прикрывая повальные грабежи и расстрелы лозунгами «классовой борьбы». Нельзя забыть, что уже советский Декрет №31 от 12 ноября 1917 года, — по объёму две трети машинописного листа, — отменил все титулы и звания, упразднил все

 

 

 

 

Российские Законы и объявил всю собственность «собственностью пролетарского государства». Кто же представлял это государство? Под документом – 5 подписей, начиная с Ульянова-Ленина. Оставалось только объявить о беспощадном «Красном терроре» этой «пятёркой пролетариата». «Беспощадно» было самым часто повторяемым словом Ленина в его

записках и распоряжениях этих лет. Вскоре «пролетарским» главой

Петрограда-Ленинграда станет Григорий Зиновьев, он же Гирш-Радомысльский, прибывший из Германии в «запломбированном вагоне»,

избранный всемирным главой Коминтерна, раздувающего «мировой пожар» Красного террора, прежде всего, в России.. Говоря коротко, преступный Декрет «5 сентября» — это главная дата, которая и должна была стать «Днём памяти жертв» как государственная. У нас в политлагерях она называлась более точно: «День памяти жертв Красного террора и политлагерей ГУЛАГа-ГУИТУ». В наши года они именовались аббревиатурой из последних пяти букв, которую бывалые полит-узники по 58-й статье расшифровывали как: Государственное Управление Истребительно-Труповых Учреждений (вместо Исправительно-Трудовых).

Вскоре после Постановления ВЦИК стал регулярно выходить журнал «Красный Террор», который из архива Публичной библиотеки не выдают, а полезно было бы выпустить репринтное издание – хотя бы на средства олигархов КПРФ, для просвещения электората!

 

НЕПРАВДА В ГАЗЕТЕ «ПРАВДА»

 

К. Но каким же образом можно было отметить этот день в советских условиях? Это же не 1-е мая и не 7-е ноября.

Б. Вы задали вопрос по существу. Давайте разберемся «пошагово», по частям. Начнем с того, что после 1956 года и ХХ съезда КПСС утверждалось, что никаких политзаключенных в нашей стране больше нет, все освобождены по хрущёвской амнистии, а военнопленных, по договоренности с Москвой, забрал в Германию райхсканцлер Конрад Аденауэр. Всё это было очередным обманом, но, поскольку он был вселенского масштаба, в него поверили. Так что речь должна была быть о тогдашнем «сегодняшнем» политзаключенном начала 70-х. А наше нахождение в лагерях было засекречено. И лагерь в Барашево Теньгушевского района Мордовской АССР был военным учреждением ЖХ 385/3-1. Поскольку официально нас не существовало, демонстрация трудящихся осведомителей-сексотов не вышла бы на площадь, хотя мы были их хлебом. А ведь в мордовских лагерях, затем и в уральских, в то время находился весьма впечатляющий контингент – подневольный срез СССР в миниатюре от катакомбной церкви и офицеров Вермахта до

 

 

 

 

лидеров сепаратистских национальных движений и «диссидентов», от писателей и докторов наук до солдат перебежчиков. И те, кто сидел за протесты: «за события венгерские» и за «события чешские».

Получалось, что у кремлёвских «Чичиковых» мы официально «мёртвые души», а на самом деле при случае мы становились разменной монетой, а иногда заложниками, пригодными для обмена, вроде валюты. Так, американского воздушного разведчика, лётчика Пауэрса, сбитого в СССР, обменяли на советского разведчика Абеля, сидевшего в тюрьме в США. А

затем, после победы генерала Пиночета над коммунистами в Чили, обменяли

политзека Буковского на коммунистического руководителя Корвалана,

который поселился в Москве. А известный деятель Белого Движения, монархист Василий Шульгин был освобожден Хрущёвым из Владимирской

тюрьмы к дате партийного съезда, хотя срок у него был 25 тюремных лет. Хрущёвым также был освобожден с особого режима в Мордовии кардинал запрещённой в СССР в 1946 году украинской греко-католической церкви Иосиф Слипый, которому было позволено выехать в Рим. Напомню: когда Хрущёв в конце 60-х заявил по ТВ, что покажет «последнего политического заключенного», на особом режиме в мордовском посёлке Озёрный ждали поголовного расстрела, тем более что к заборам подогнали экскаваторы, которые уже вырыли рвы. Политзаключенные в Озёрном устроили ужасающую кровоточащую предсмертную акцию протеста, которая стала известна на Лубянке, но о которой не буду говорить из-за ограниченного времени. А расстрельных рвов Мордовии множество, мы не раз натыкались на них при очередных стройках в промзонах, иногда попадались и детские черепа. Поэтому такие громкие обещания Хрущева в неволе воспринимались всерьёз.

Приведу ещё один пример, подтверждающий документально позицию властей при Брежневе: ПОЛИТЗАКЛЮЧЕННЫХ В СССР НЕ СУЩЕСТВУЕТ. В 70-е годы, когда я уже был этапирован на Урал, в спецстрогий политлагерь при поселке Кучино Чусовского района Пермской области (учреждение ВС 389/36), в центральной газете «Правда», нами полученной, была напечатана заметка о какой-то публикации во Франции. Она была по поводу наличия политлагерей в нашей стране, с фотографией забора и вышки. Почему-то публикация смутила Лубянку, но, быть может, ею была запланирована. Главная неправда «Правды» была в заявлении: политических заключённых в СССР нет. Одни уголовники. Статьи Уголовного Кодекса не уточнялись. По поводу заявления нами была объявлена краткосрочная голодовка с невыходом на работу политзэков-призраков. Если бы большинство не вышло на работу, в призрак превратился бы производственный план предприятия при поселке Кучино. Ответы на наши письма в Москву были в том роде, что это «французская провокация».

 

 

 

 

Но наш действительный статус официально подтвердить отказались. И

тогда голодовку с эти требованием объявил Сергей Корехов, монархист, этапированный в Кучино из Нижнего Тагила со сроком 4 года по статье 70 УК РСФСР. Его поддержали, движение за подтверждение статуса «Политзаключенного СССР» вызвало всплеск заявлений в политлагерях.

К. Так развивались события. Но какое решение Вы считаете верным?

Б. Неверна советская постановка вопроса, игнорирующая вероисповедование и национальные традиции. Политзаключённый – это не профессия, как металлург или врач, хотя у нас были и те, и другие. Представьте себе, в Мордовии, в спецстрогом лагере за семью заборами, а их там,

с пропаханными запретками, колючкой с током высокого напряжения, столько и было, я держал в руках почтовую марку, неизвестно кем

выпущенную, с надписью из трёх слов: «День советского политзаключенного», без даты. В центре изображение стандартного клише:

лицо мужского пола в зэковской робе. Она была прислана одному из нас, русских, в конверте с неразборчивым адресом. Прилагательное меня покоробило, поскольку я ведь был антисоветский, как многие из нас. Но ведь это означало: кто-то где-то помнит о нас, о пребывании людей с огромными сроками, при большой смертности в советских политлагерях. Хотя это название для действия абсурдно, в нем можно заменить День на Ночь, ничего не изменится.

Так вот, возможны только два варианта формулировки для такой даты. Или «День защиты политзаключенного в СССР», что предполагает диапазон гражданских действий, или «День памяти жертв…», с соответствующей формулировкой, предполагающей и религиозное поминовение.

 

КАРТИНА В ЛИЦАХ

 

К: Расскажите подробнее, как был впервые организован «День памяти» в политлагерях, по вашему выражению, полномасштабно? Постарайтесь изобразить эту картину в лицах, чтобы её всем можно было увидеть.

Б: Постараюсь. В политлагере №36, в Кучино, после того, как мы прибыли туда изнурительным этапом в эшелоне, замаскированном под грузовой состав с лесом и углём, в июле 1972-го, недели через три, в августе, я высказал идею проведения такого «Дня памяти» в широком кругу политзека. В связи с ужесточением новых режимных правил, по сравнению с мордовскими, люди были очень возбуждены и готовы к проведению любых акций протеста. Но дальновиднее других идею воспринял Михаил Янович Макаренко. До ареста он был директором Новосибирской картинной галереи, собрал немалую коллекцию православных икон, рос без родителей, был

 

 

 

 

 

«сыном полка», выкрестом в сознательном возрасте, Его судьба потребовала бы некоторого дополнительного изложения. Но я отвечаю на вопрос о том, как нам удалось это организовать в спецстрогом политлагере, где есть и стукачи, и регулярный обход лагеря надзорсоставом, в том числе, по деревянным мосткам запреток, при не дремлющих часовых с автоматами на вышках?

Не буду разглашать некоторых секретов. Конечно, мы готовились заранее. День 5-е был обычным вторником, надо было отработать свою дневную смену в промзоне и вернуться в жилую. Самым подходящим местом для проведения «Дня памяти», чтобы всё происходящее оказалось вне поля

зрения надзора, оказался недостроенный барак в отдалении от запретки. Некоторое малое количество свечей – не больше десятка, привезенных по нашей просьбе, удалось тайком пронести в лагерь при свиданиях. Оставалось

договориться с теми, кого поставим для нашего наружного наблюдения. Двое должны были прогуливаться неподалёку от вахты, чтобы не дать

«ломануться» туда вероятному стукачу. Наши «сентябристы» в недостроенный барак заходили по одному, по двое, заранее. Сговорились с помощниками, чтобы на заранее расстеленную на полу барака простыню было высыпано три ведра песка, образующие холм. Молча дождавшись, пока надзорсостав обойдет лагерь по запретке, и, получив сигнал-отмашку наших постов о том, что все по плану, начали. Регламент нашей встречи был определен в полчаса. Как было условлено, одна, самая крупная, специально полученная нами с подсоветской «воли» свеча, была зажжена нами на вершине песчаного холмика в память обо всех погибших. Другие, чуть ниже, вокруг – свечи меньшего размера за погибших в каждой нации. Начинали сгущаться сумерки, но заслонки из фанеры и чьего-то одеяла не должны были дать заметить снаружи свет внутри барака. Михаил Янович обратился ко мне, чтобы я, как представитель русской православной общины, сказал о том, почему именно день «5 сентября» духовно и молитвенно нас объединяет, и чему мы противостоим в нашей борьбе. Я и сейчас не могу вспоминать об этом без волнения. Нас собралось 24 человека. Все мы выстроились в две шеренги, образуя прямой угол рядом с поминальным холмиком, и все хорошо видели друг друга. Надо было видеть, каковы были глаза этих людей, в которых отражался поминальный огонь, людей, столько переживших и потерявших, но не утративших Веры в своих сердцах, не позабывших своих национальных святынь.

Я сказал коротко обо всём, после чего, как было условлено, нами были прочитаны три православные молитвы. Отмечая главные церковные праздники, мы знали их наизусть. И в этом случае четко, хотя и приглушенно, вместе, в унисон произносили их.

Стоя со мной рядом, молился умудрённый лагерным опытом Владимир

 

 

 

 

Макарович Чимонин, со сроком 25 лет, и Николай Иванович Соколов, пришедший к нам после нахождения на мордовском особом режиме русский голубоглазый политзэк богатырской силы, с очередным сроком 8 лет. Неподалёку от него, сосредоточенно глядя на огонь, произносил слова молитвы питерский востоковед, специалист по Эфиопии и амхарскому языку, Вячеслав Михайлович Платонов, со сроком 7 лет. Медленно крестясь, с темными сияющими глазами и впалыми щеками, тихо шептал молитву «о жизни бесконечной» москвич Иван Алексеевич Чердынцев, с потомственной уральской фамилией и 6-летним сроком. Склонив голову, но с прямой

офицерской осанкой, шевелил губами питерский шофёр, убеждённый антикоммунист Сергей Андреевич Мальчевский, с 7-летним сроком. Чуть выделялся баритональный тенор рослого, темноглазого, с военной выправкой, знавшего церковную службу Виктора Гавриловича Чеснокова,

со сроком 13 лет. Тщательно выговаривал выученный наизусть церковнославянский текст самый молодой из нас, Алексей Витальевич

Сафронов, ранее проживавший в Крыму, пришедший к нам с 12-летним сроком.

От украинцев сначала выступил представитель старшего поколения, 25-летник Иван Николаевич Покровский. Сказав образно и выразительно, он сделал два шага к холмику с горящими свечами и преклонил колено. Затем встал и жестом пригласил продолжить сказанное Владимира Алексеевича Василика, который получил 6-летний срок за спасение от разрушения присланными из Ивано-Франковска чекистами церкви в родном селе

Тысменица. Созванные им односельчане не дали совершиться злодеянию. Чекисты были вынуждены бежать от расправы, спасаясь в «воронке», подъехавшем вплотную к церковному крыльцу. В его приговоре значилось, что, стоя на телеге на площади, он «до хрипоты проклинал советскую власть». Владимир, работавший в лагере кузнецом, худощавый, жилистый, со смуглым лицом, на котором, вместо пламени кузнечного горна, теперь лежал отсвет миротворно горящих свечей, негромко сказал несколько фраз, обращенных ко всем собравшимся, и вдруг стал на оба колена перед холмиком, попросив Бога об «избавлении от злых обстояний». Мне подумалось, что, наверное, каждый из нас, здесь находящихся, вспоминает сейчас своих близких, родных, пройденные им гюрьмы, зоны, этапы. Видел, как у одного из 25-летников дрожали от волнения в глазах слёзы. Затем Василик вернулся на прежнее место. Стоящий по правую руку от него напарник по кузнечному ремеслу, Иосиф Степанович Нагребный, знаток народной медицины, травник, со сроком 12 лет, говорить не стал. Были в сильном волнении, но говорить отказались, украинцы Николай Яковлевич Курчик и Андрей Маркович Турик, оба отбывающие срок по 25 лет. Решительно и очень коротко высказался, с молодым блеском в глазах,

 

 

 

 

львовский поэт Тарас Юрьевич Мельничук, недавно сошедший с этапа со сроком 3 года.

От литовцев выступил Плумпа Пятрас, сын Владаса, один из лидеров католического национального движения, с мужественным светлым лицом и подтянутой выправкой воина, со сроком 8 лет. С жестами, напоминающими пастора, он выразил уверенность в одолении безбожного зла. Старшее поколение литовцев представлял Гражис Юозас, сын Феликсаса, 1902 года рождения, историк, знаток русской религиозной философии, со сроком 3

года. Он кивнул, взглянув на Кудирку Симаса, сына Ионо, со сроком 10 лет, по старшинству дав понять, что теперь очередь его. Синеглазый, с открытым лицом, Симас сделал шаг к горящим свечам, преклонил колено и, встав, сказал воодушевляющие слова, обращенные ко всем нам.

От латвийской общины поминальные чувства выразил дружественный нам Юрис Мартынович Зиемелис, увлекавшийся в лагере индийской

философией, но хорошо знакомый с православными русскими философами, запрещёнными в СССР, отбывавший свои 15 лет. С ним рядом был молодой, стройный, сероглазый, по-германски сдержанный Андреас Петрович Пуце, с 4 годами срока.

Эстонскую общину от старшего поколения представлял Хаавастик Тыну Эдуардович, занимательный рассказчик и одаренный музыкант, у которого от начала его 25-летнего срока сохранился кларнет, в Мордовии он играл также на аккордеоне, зная и помня множество мелодий. От младшего поколения эстонцев был Паулус Энн, получивший 3 года за антисоветскую

националистическую пропаганду и дружил с нами, впоследствии играя на бас-балалайке и гитаре в нашем политлагерном квартете.

Кавказцев-абреков представлял магометанин Магомед Сайпулаевич Тагаев из Махачкалы, получивший 5 лет за распространение антисоветских листовок.

Выкрест Михаил Янович Макаренко, не входя ни в какую общину, держался обособленно, но, отбывая 8-летнее заключение, был активистом сопротивления суровому лагерному режиму с его ужесточённым уставом. Он писал много заявлений в разные инстанции, заставляя работать спецчасть, и писал заявления в Верховный Совет РСФСР, помогая старшему поколению сидевших «за войну» добиться справедливого решения по их зачастую сфабрикованным делам. При мне двух таких людей старшего возраста по его

заявлениям освободили досрочно, одного в Мордовии, другого на Урале.

Итак, в этом событии приняли участие 6 национальных общин: русская православная, две украинских: православная восточная и греко-католическая западная, и три прибалтийских: литовская, латвийская, эстонская.

С 1972 по 1975 год примерно в том же составе «День памяти…» отмечался

 

 

 

 

 

 

нами в 36-й зоне, откуда эта дата получила распространение. В апреле 1976 я был этапирован на север Томской области, где осенью отметил день репрессий вместе с грузчиками на моей новой работе, при окончании разгрузки вагонов с мукой расфасовкой 100 кг, то-есть «на все сто».

К. Когда была создана русская православная община?

Б. Русская православная община была создана в Мордовии, в спецстрогой политической зоне №3, в поселке Барашево. Но эта духовная тема

потребовала бы отдельного изложения.

 

(Окончание следует)

 

Беседовал ВЛАДИМИР ЖЕЛТОВ

 

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *