Я ВЫБРАЛ СВОБОДУ

admin Статьи из газеты №50 (2012) 0 Comments

Н. а. России, профессор Павел ЕГОРОВ:

Я ВЫБРАЛ СВОБОДУ

Представляя пианиста Павла Егорова, отмечающего в нынешнее Рождество юбилей, сказать о нем, что он народный артист России и профессор Консерватории – не сказать ничего. В петербургской Консерватории немало профессоров; в в нашем городе несколько десятков народных артистов России… Маэстро Егоров – это целый мир. Прикоснуться к нему, конечно, легче всего, придя на один из его концертов (ближайший, юбилейный – в Рождество, 7 января в Большом зале Филармонии, начало в 19.00, в программе – Бах, Шуман, Шопен). Послушав его хотя бы раз, ты обязательно увлечешься им, и тебе захочется с ним поговорить – о музыке, о композиторах, о судьбе…

ШУМАН И НЕ ТОЛЬКО…

Павел Григорьевич, большинство любителей классической музыки и в России, и за границей связывают Ваше имя, прежде всего, с именем Роберта Шумана. Как начался Ваш роман с великим саксонцем?

Я думаю, так же, как и с Бахом, и с Моцартом, с Шопеном, Чайковским, Скрябиным, Шостаковичем и Слонимским… А с Шуманом роман сложился в моей далекой юности, когда я заканчивал музыкальное училище при московской Консерватории. Тогда, мой педагог профессор Татьяна Петровна Николаева посоветовала мне выучить для выпускного экзамена его «Симфонические этюды».

Я слышал легенду, что, когда Вы их играли на выпуске, пол-училища плакало от восторга. 
Шуман был в те годы не так популярен, впрочем, он и сейчас остается композитором для избранных. Студентом 4-ого курса Консерватории в 1974 году мне довелось принять участие в конкурсе имени Роберта Шумана в его родном городе Цвиккау (Германия, тогда ГДР), где я получил Первую премию. Немцы говорили, что есть нечто такое в моем Шумане, чего нет у других русских, какое-то особое немецкое понимание и проникновение в его музыку. С тех пор судьба меня связала с великим немецким романтиком, как оказалось, на всю жизнь. Позже там же в Германии мне вручили Международную ежегодную премию «Шуман-прайс 1989». А через несколько лет, когда я уже работал в Ленинграде, издательство «Музыка» предложило мне сделать собственную редакцию всех фортепианных произведений Шумана. Когда я погрузился в эту работу, композитор открылся для меня совсем с другой и совершенно неожиданной стороны. Благодаря моим дружеским связям с шумановским Домом в Цвиккау, мне даже удалось достать неизвестные у нас рукописи и впервые их опубликовать в России. Наверное, эта работа и то, что я каждый год играл повсюду программы из музыки Шумана, и превратили меня в «шуманиста». Но на самом деле это не так – мой мир не ограничивается гениальной музыкой Роберта Александра Шумана, мне кажется, что я довольно разносторонний музыкант. Более того, я могу вам сказать, что не считаю себя исключительно «пианистом» в современном смысле этого слова. Ведь сейчас принято играть очень быстро, громко и заученно, а у меня совсем иной стиль игры – в широком смысле более музыкантский. В последние годы я много играю с вокалистами, и это очень важно, потому что рояль по своей природе – ударный инструмент, и заставить его петь чрезвычайно трудно. Совместное музицирование с вокалистом всерьез расширяет границы восприятия музыки, хотя нас всё время «втравливают» в спортивное исполнительство, порожденное конкурсоманией.

СЛУЖИТЬ В ЦЕРКВИ ИЛИ БЫТЬ МУЗЫКАНТОМ?

Павел Григорьевич, скажите, Вы по призванию обречены были стать музыкантом или в юности у Вас был какой-то выбор профессии?

Да, действительно такой выбор встал передо мной, когда я учился уже на первом курсе консерватории. В те приснопамятные годы гонения на Церковь и религию в нашей стране мне казалось самым достойным в жизни служить Господу непосредственно в Церкви и, непременно у Алтаря, к тому же быть монахом. На это указывал мне яркий факт из биографии Франца Листа, когда он принял аббатство. Ну, и, конечно же, магическое влияние Марии Вениаминовны Юдиной, концерты-проповеди которой были в те годы чрезвычайно популярны, способствовало тому, чтобы я стал чтецом в церкви Рождества, где настоятелем был замечательный музыкант, композитор – отец Николай Ведерников. С ностальгической грустью вспоминаю 24 ноября 1970 года, когда Господь сподобил меня петь партию баса в мужском квартете о. Николая на отпевании Марии Юдиной в церкви Николая Чудотворца на Кузнецах у отца Всеволода Шпиллера… Вообще для меня 1970 год оказался знаменательным – в апреле в Переделкино в Бозе почил патриарх всея Руси Алексий I (Симанский), пышные похороны которого и длительное избрание на престол нового патриарха – Пимена (Извекова) не могли не коснуться даже столь скромного, недавно рукоположенного митрополитом Ленинградским и Новгородским Никодимом иподиакона Павла. Незабываемы дни жития в митрополичьих покоях на Обводном канале, ежедневные службы в 6 утра и занятия в консерватории были трудносовместимыми. Пришлось выбирать. Таким образом, я отложил в сторону консерваторию и погрузился в богословие. Но, буквально год спустя, у меня состоялась серьезная беседа с отцом Николаем Гундяевым (родной брат Святейшего Патриарха Кирилла – прим. ред.), который напомнил мне притчу о Талантах и призвал меня вернуться в консерваторию, поскольку священников теперь уже много, а верующих музыкантов совсем мало — вот и Юдиной уже не стало, и некому нести Слова Истины со сцены…

МУЗЫКАНТ – ЭТО НЕ СПОРТСМЕН

Павел Григорьевич, давно хотел задать Вам один частный, на первый взгляд, вопрос: куда в академической музыке ушло искусство импровизации?

Давайте и здесь оттолкнемся от сравнения со спортом. Томас Манн писал, что в здоровом теле – здоровый дух, а что может быть скучнее здорового духа? Сейчас на конкурсах играют Баха, например: ноты одни и те же у всех, но играют их, как правило, вне ощущения стиля. А всё-таки Бах это высокое Барокко, которое предполагало свободу и обязательное со-творчество у исполнителя в рамках текста, конечно же. То же самое мы встречаем в музыке Моцарта и Гайдна: Гайдн, например, в своих классических сонатных аллегро ставит знак «фермата» («остановка» по-итальянски), что означает предложение исполнителю сыграть каденцию, т.е. сымпровизировать на темы сонаты, высказать к ней свое отношение. И если в концертах с оркестром вы ещё можете встретиться с каденциями, то в клавирных сонатах, как Гайдна, так и Моцарта, никогда. Так вот, согласно этой философии, исполнитель – это не спортсмен, который должен просто пробежать дистанцию по белым и черным клавишам, а со-творец композитора, который дополняет исполняемую музыку своим взглядом, своим отношением.

Из того, что Вы сказали, напрашивается печальный вывод, что у большинства современных исполнителей академической музыки, собственное отношение к ней отсутствует…

Более того, раньше в советских музыкальных ВУЗах в рамках программы преподавали искусство импровизации, а сейчас в нашей Консерватории нет такого предмета. А ведь во многих музыкальных вузах Европы его преподают по сей день. Слава Богу, в Московской консерватории на кафедре междисциплинарных специализаций
музыковедов восстановили теорию и практику импровизации.

А, может быть, всё это потому, что новое поколение слушателей интересует, прежде всего, некий раскрученный бренд, а вовсе не со-творчество исполнителя?

ОСТАВШИСЬ В РОССИИ, Я ВЫБРАЛ СВОБОДУ

Павел Григорьевич, чтобы не продолжать нашу беседу в минорном тоне, давайте смодулируем и вернемся к Вашей музыкантской судьбе. Скажите, пожалуйста, Вы ведь один из немногих музыкантов своего поколения, из тех, кто имеет бесспорное место во всемирном топ-листе пианистов, кто востребован и на Западе, и на Востоке – и, тем не менее, остался в России. Хотя, насколько мне известно, Вам неоднократно предлагали ангажемент в Европе и в Америке. С чем это связано?

Конечно, предложения остаться работать на Западе у меня были, и довольно заманчивые, как вы можете догадаться. Но, во-первых, важен вопрос, как вы живете и зачем вы живете.

Позвольте отклониться на секунду от себя и вспомнить здесь незабвенного пианиста Станислава Генриховича Нейгауза. На одном из его уроков, одна довольно хорошая студентка сыграла сложный этюд Листа, причем, исполнила все ноты, включая труднейшие места, но в целом играла несколько отстраненно с «холодной головой». И что же меня тогда потрясло, так это то, что сказал на все это профессор. Выдержав мучительно длинную паузу, Нейгауз лишь спросил её: «Дорогая! Зачем вы живете на этом свете?»

Возвращаясь к вашему интервью, должен сказать, во-вторых, ЧТО вам надо? Если вам нужны рейтинги, деньги в большем количестве, чем у вас есть сейчас, некие блага внешнего порядка – это один разговор. Лично меня эта внешняя сторона вопроса в музыке всегда волновала очень мало, и поэтому я считаю себя самым счастливым человеком. Я занимаюсь своим любимым делом и занимаюсь им с любимыми людьми, и у меня есть то, чего не купишь ни за какие деньги. У меня есть свой любимый и дорогой для меня класс моих единомышленников в Консерватории, к тому же, я играю только и исключительно ту музыку, которую люблю, и я считаю, что это очень важным и необходимым условием для настоящего Артиста. На Западе импресарио вас могут заставить из-за денег и контрактов играть то, что вам может совсем не нравиться. Многие мои друзья, оказавшиеся в Европе, жаловались мне на то, что, попав в зависимость от менеджера, они лишились элементарной возможности планировать собственную карьеру и жизнь. Оставшись в России, я, вероятно, лишился каких-то чисто житейских преимуществ, но выбрав свободу, и, будучи действительно творчески свободным, я совершенно счастлив.

Подготовили Денис УСОВ

Программа юбилейного концерта в Большом зале Филармонии 7 января 2013 г.

Бах — Партита 2 BWV 826, Шопен — Двенадцать этюдов соч. 10, Баллада фа минор соч.52, Ноктюрн соль минор, соч. 15 №3, Шуман — Вариации на Ноктюрн Шопена (редакция П. Егорова), Ночные пьесы соч. 23

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *