ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ РОССИИ

admin Статьи из газеты №45 (2012) 0 Comments

Воспоминания о Николае Гумилеве

 

Отметив 100-летие со дня рождения Льва Гумилёва, мы вспоминаем и о его родителях: Николае Гумилёве и Анне Ахматовой. Как думается нам, каждое свидетельство о неизвестных или скрытых фактах из жизни или обстоятельств гибели Николая Степановича Гумилёва представляет для нас неоспоримую ценность. Именно поэтому мы обратились с вопросами к Николаю Николаевичу БРАУНУ, хорошо знакомому нашим читателям, поэту, бывшему политзаключённому, одному из давних друзей Льва Гумилёва.

 

ПЕПЕЛ ЦЕНОЮ В ЖИЗНЬ

— Николай Николаевич, однажды в нашем разговоре Вы упомянули, что у Вашего отца имелись конспекты лекций Николая Гумилева. Что это за конспекты и где они?

  • На этот раз скажу подробнее. Мой будущий отец, тогда начинающий, но уже обративший на себя внимание поэт Николай Леопольдович Браун вел эти конспекты, посещая в 1919-20 годах занятия в Цехе поэтов, которым руководил Гумилёв. Как мастер в средневековой гильдии, он учил приходящих нему подмастерьев разных степеней теории и практике стихосложения, давал задания, умея заинтересовать и всегда радовался чужим удачам. Ученики между собой именовали его Мэтром и осознавали, что звание поэта в «Цехе» нелегко заслужить. Николай Леопольдович сначала упоминал обо всём этом урывками, затем я постепенно расспросил его о самом Гумилёве, о том, как проходили занятия, какие задания приходилось выполнять ему лично. При общих заданиях, например, по темам, для коллективного стихотворения «Бульдог» две строфы он взял как лучшие, из Брауна. Как-то Николаю Степановичу больше всех понравилась шарада, во время занятий придуманная Брауном. Отец не был частым посетителем, он в это время учился и работал, был еще актёром в театре. После ареста Гумилева конспекты, о наличии которых знали все близкие друзья, пришлось, как ни было жаль, уничтожить. В случае обыска они бы стали материалом для задержания и, быть может, мы бы с Вами не встретились. Тетради с конспектами были сожжены в круглой печке в нашей квартире 128 в доме на Канале Грибоедова, 9, а пепел, возможно, ценою в жизнь, выброшен в мусорное ведро.

     

ЗАПИСКИ МЭТРУ

— Николай Николаевич, неужели ни у кого не уцелело никаких записей лекций Гумилева?

— У меня есть записи лекций Гумилёва. Но только Льва. И я их сохранил. Я ведь слушал Льва Николаевича с таким вниманием, как, наверное, мой отец слушал Николая Степановича.

Теперь о наличии конспектов лекций Николая Гумилёва. В значительно более полном объеме, чем у Николая Леопольдовича, гумилевские материалы имелись у писателя Павла Николаевича Лукницкого, тогда тоже очень молодого. Поэтом он так и не стал, стал плодовитым журналистом, автором документальной прозы, уникальных дневников разных десятилетий. Вместе с тем был с очень давних пор сотрудником ОГПУ, чего, впрочем, никогда не скрывал.

Я познакомился с ним в зрелом возрасте в 1960-е годы в связи с моим интересом к запретной тогда теме о жизни и смерти поэта. Он тогда решил сделать всё возможное для издания произведений Николая Гумилёва, поскольку настал период массовых реабилитаций расстрелянных в 30-е годы, затратил много времени и сил на достижение поставленной цели. Трудность была в том, что 20-х годов и жертв «красного террора» реабилитации не коснулись. А ведь чтобы издать, надо было предварительно добиться реабилитации. Он бывал у нас дома, кое-то рассказывал доверительно, давно зная нашу семью, не имевшую причастности ни к партии, ни к комсомолу, закалённую знанием, что всюду глаза и уши для утечки сведений в «чрезвычайку» и умеющую молчать. От него я узнал, как выглядят листы «дела Гумелева», фамилия там искажена, и впервые увидел нарисованную им схему местности в Бернгардовке, где поэт был расстрелян. В это же время узнал, что записи Лукницкого, конспекты и другие материалы, связанные с Гумилёвым, ему удалось, посоветовавшись со старшим по званию, спрятать в недрах ОГПУ, снабдив «охранной грамотой», в которой удостоверялось: эти тетради, с марксистской точки зрения, могут быть полезны для изучения дальнейшей борьбы с классовым врагом во имя победы «мирового пролетариата». Так или иначе, они не сгорели в период «раздувания мирового пожара», искать их надо в этих недрах!

— Встречали ли Вы сами какие-либо наглядно сохранившиеся следы существования Цеха поэтов?

— Да. Я был очень хорошо знаком с поэтом Всеволодом Александровичем Рождественским, который жил в том же самом доме на Канале Грибоедова. 9, что и наша семья. Он когда-то был секретарем Гумилёва, и я имел возможность расспросить его о занятиях в «Цехе» и личности Мэтра. У него я увидел чудом сохранившийся набор записок, которые посылали Мэтру во время занятий. К моим вопросам он относился со вниманием, но было заметно, как об одном он рассказывал охотно, а других фактов даже не хотел касаться. Но, поскольку я записал чтение им стихов на мой магнитофон «Днипро-11», и запись вышла удачной по композиции и качеству, он сразу согласился, по моему настоянию, записать его рассказ о записках, посланных Николаю Степановичу его прилежными учениками. Память о занятиях в «Цехе», о лекциях Мастера оживала столько лет спустя! Всеволод Александрович заметно волновался, комментируя содержание листочков, которые чуть вздрагивали в его руках. Мэтр не мог ответить. Но он как будто незримо присутствовал! Всеволод Александрович, рассказывая, посматривал в сторону застекленной книжной полки неподалеку от стола. Когда он закончил, отодвинул стекло и показал мне профиль на обложке книги за стеклом, при взгляде на который я сразу с удивлением узнал Николая Гумилёва. Это оказалась книга Ильи Сельвинского, который не побоялся такого оформления. Мы молча посмотрели друг на друга. Присутствующий профиль Николая Гумилева и был молчаливым адресатом прочитанных записок.

— Уцелела ли эта запись после Вашего ареста и обысков у Вас?

  • Да, запись, сделанная в тот день, уцелела, и хранится в моей фонотеке «Голоса двух веков».

     

ПРЯМОУГОЛЬНИК НА ОБОЯХ

— Выступая на вечере памяти Николая Гумилева в Доме ученых, вы сказали: мне удалось записать на магнитофон воспоминания о нем Иды Наппельбаум. Были ли они в итоге опубликованы?

— Да, были, но через двадцать с лишним лет. Ида Моисеевна Наппельбаум, участница занятий в «Цехе поэтов», жила довольно замкнуто. Когда я пришел к ней в начале 1960-х с вопросами о Гумилеве, мы уже были знакомы. Она отвечала с удовольствием и достаточно подробно. Оказалось, до меня о Гумилеве ее никто из знакомых не расспрашивал. Вероятно, они считали неудобным спрашивать по той причине, что в 1951 она была арестована и до 1954 отбывала заключение в Озерлаге за имевшийся у нее портрет Гумилева работы художницы Шведе-Радловой. Точнее, за прямоугольник от портрета на выцветших обоях, потому что сам портрет из-за опасения новых репрессий был уничтожен первым мужем Иды – Михаилом Фроманом. К тому же, Гумилев с 20-х годов всегда считался врагом соввласти. По моему неотступному настоянию Ида Моисеевна написала воспоминания и о Николае Степановиче и о Цехе поэтов, я их тщательно редактировал — у меня были отдельные пожелания — и она сама перепечатывала на машинке. После чего была сделана их магнитофонная запись. Я, как Вы знаете, коллекционировал голоса поэтов. Мне было важно как сами авторы читают написанное ими! В этих воспоминаниях Ида Наппельбаум рассказывает, как она пошла с передачей в ЧК и передачу не приняли. Она пошла вместо Анны Энгельгарт, второй жены Гумилёва, — её обычно называли Анной Второй, — поскольку была вероятность, что жену могут арестовать. Один из участников «Цеха» Николай Оцуп объяснил Иде Моисеевне: передачу Гумилеву не приняли потому, что 25 августа целая группа была расстреляна… Эта запись и сейчас в моей фонотеке.

— Запись была сделана Вами до 15 апреля 69-го года?

  • Да, до дня моего ареста. Я, действительно, был арестован КГБ в день рождения Николая Степановича Гумилева. И через 10 лет, после моего возвращения из спецстрогих политлагерей, через некоторое время я опять записал Иду Наппельбаум, чтение ею стихов, написанных в женском политлагере, в Тайшете. Ида Моисеевна была долгожительницей, в 90-е годы о многом успела рассказать, ушла из жизни, приняв крещение, с православным именем Ия.

     

ПОРТСИГАР НИКОЛАЯ ГУМИЛЁВА

— У вас есть стихотворение «Гумилевский портсигар», где в первых же строках приметы этого портсигара: «Николая Гумилева// Петербургский портсигар, //Так похож — ну право слово // На больших очков футляр…»

— Он действительно похож. Хочу сказать, что стихотворение, о котором идет речь — из моего цикла «Путем Гумилева», написанного в разные годы. Это короткое стихотворение было написано 12 марта 1971 года в спецстрогом политлагере в Мордовии, в Барашево. Портсигар — единственная вещь, которая осталась от Николая Степановича Гумилева. Он присутствовал при многих наших встречах с Идой Наппельбаум, напоминая о занятиях в Цехе поэтов. Его видел и мой отец, который конспектировал лекции Николая Степановича. «Ритм стиха, что папиросой // Отбивал, как марш, поэт». В последний раз я видел его в последний год жизни Иды Наппельбаум. Она любила его показывать. Она знала и меня, и моих родителей, и отношения у них были доверительные. Для нее это была драгоценность.

— Дальнейшая судьба этого портсигара?

— Думаю, он и теперь находится у прямых наследников Иды Моисеевны Наппельбаум, проживающих в Германии.

— А как он к ней попал, Ида Моисеевна не рассказывала?

— В момент обыска портсигар не был взят с собой Николаем Степановичем, он остался у Анны Николаевны Энгельгардт, вдовы Гумилёва, и вскоре был ею подарен Иде.

Его арест был достаточно неожиданным для всех, ну, может быть, кроме него самого.

— Еще один провокационный вопрос… Чтобы выкурить последнюю папиросу, Николай Гумилев достал ее не из этого портсигара?

— Нет, это могла быть только комиссарская папироса.

 

ПО ПРОСЬБЕ СУДЬИ

Свои стихи, посвященные памяти Николая Гумилева, я читал в конце того же 1969-го со скамьи Ленгорсуда. Не просто читал — декламировал. Меня слышал и судья, и прокурор, и весь зал, заполненный чекистами в мундирах — до последнего ряда. Процесс, впрочем, был закрытым.

— С чего это Вы вдруг декламировали?

— Сегодня это может показаться странным. Можно подумать, что я лучшей эстрады не нашел, чем скамья Ленгорсуда. Дело в том, что судья, изобличая меня именно как идеологического преступника, просила меня читать эти стихи. Я прочитал семь стихотворений, тексты которых были изъяты при обысках по делу – те, в которых я агитировал против Советской власти, протестовал против ввода советских войск в ЧССР и призывал к борьбе за Новую Великую Россию. И только один свидетель сказал: «Вы знаете, если бы он мне прочел эти стихи, я бы сразу прибежал к вам…» В отличие от этого свидетеля Ида Моисеевна, у которой были изъяты мои стихи, отвечая со свидетельской кафедры на вопросы судьи Исаковой, назвала их «славой России», подтвердив записанное в протоколе её допроса по моему делу. Это прозвучало у нее как обвинение невежественному суду. Изъятые при обысках стихи инкриминировались мне в обвинительном заключении, в частности, о стихотворении памяти Николая Гумилева там было сказано, что я прославлял его как участника белогвардейского контрреволюционного заговора. Но у этого участника заговора в Цехе поэтов занимался Николай Леопольдович Браун. Он у Гумилева учился писать стихи, считал его выдающимся теоретиком, а себя – его учеником. Блок считал, что стихи — это результат божественного вдохновения свыше, Маяковский утверждал, что стихи можно «делать», а Гумилев, что созданию стихов можно научить. Это стихотворение было написано мною 4 апреля. 15 апреля оно лежало на столе в машинописном виде, и, естественно, было изъято вместе с другими стихами. Поэтому и прозвучало на суде.

— Когда вы открыли для себя не «врага Совдепа», а поэта Николая Гумилева?

  • В нашем доме были и есть книги Николая Степановича Гумилева, изданные еще при его жизни, с 1918 по 21-й годы. Есть «Огненный столб» 21-го года, посвященный Анне Энгельгардт. «Костёр», переизданный в Берлине в 22-м году. Есть его переводы, его «Письма о русской поэзии», «Альманах Цеха поэтов», где опубликовано одно из последних стихотворений Николая Степановича «На далекой звезде Венере // Солнце пламенней и золотистей, // На Венере, ах на Венере //У деревьев синие листья…» Видимо, в нем он предвидел скорое возможное расставание с миром земным. На некоторых книгах написано рукой моей матери: «М. Комиссарова», на других – рукой отца: «Н. Браун». Это наши семейные реликвии. Здесь уместно сказать о том, что в 1920-е годы к писателям – членам их местного Союза приходили сотрудники ОГПУ в штатском, звонили в дверь и произносили три слова: «Книги Гумилева сдать». Иначе – повод для вербовки или, потенциально, ареста, как пособника «классового врага». Стихи Гумилева в нашей семье не только читались – они цитировались. Значительное количество стихотворений Гумилева я знал наизусть. Мне это пригодилось, когда в спецстрогих политлагерях мы отмечали дни рождения поэтов, убитых советской властью. Гумилев был на первом месте.

     

В КЛУБЕ ЛАГЕРНОМ                                                                        

— Как это: в политлагерях отмечали дни рождения поэтов, убитых советской властью?!

— У меня есть стихотворение «В клубе лагерном» об одном из таких дней рождения. Да, такое нарочно не придумаешь.

Мы отмечали день рождения Гумилева в лагерном клубе – в Кучино Чусовского района Пермской области, там теперь Музей истории политических репрессий, кстати, единственный в стране, расположенный на территории бывшего лагеря. Собрались узким кругом на сцене. Я начал читать стихотворение Гумилева «Наступление»: «Та страна, что могла быть раем…» И вдруг из репродукторов зазвучал Монолог Хлопуши из поэмы Сергея Есенина «Пугачев», в авторском исполнении. Увидев, что мы читаем стихи, киномеханик-политзаключённый поставил эту пластинку. По моей просьбе Николай Леопольдович привез и передал её через лагерную «свиданку», на ней несколько записей голоса Сергея Есенина. Итак, я читаю стихи Гумилева: «Золотое сердце России // Мерно бъется в груди моей», а меня словно старается перекричать голос Есенина: «Проведите, проведите меня к нему!». Я читал в манере Николая Степановича, которую усвоил от Николая Леопольдовича. Дело в том, что у Николая Леопольдовича была феноменальная память и абсолютный слух. Он читал авторов, расстрелянных, оказавшихся в эмиграции, пропавших без вести, как читали они сами. Это была настоящая устная брауновская фонотека. У меня есть даже такая строка в стихотворении «Клубе лагерном…» об отце: «Повторяя на слух, от забвения спас…» Вот я и читал Гумилева так, как когда-то читал он. Судьба как будто свела двух поэтов эпохи в лагерном клубе… «На этом турнире невольном…» Почти одновременно с есенинским чтением я закончил гумилёвское: «Проходя по дымному следу // Отступающего врага.»

— Николай Николаевич, у вас есть строка: «В мундир легенд одет». То, что он взял с собой в тюрьму Евангелие и «Илиаду» Гомера, что на стене тюремной камеры, было записано последнее стихотворение Гумилева – это факт или легенда?

  • В парижском издании воспоминаний Николая Оцупа говорится про Евангелие и Гомера. И не только у него. Например, в замечательных воспоминаниях Ирины Густавовны Гейнике (Одоевцева – её литературный псевдоним) «На берегах Невы». Есть воспоминания и про стихотворение на стене камеры. По крайней мере, оно приписывается Гумилеву. Но, я уверен, что условия при допросах были такие, что тут не до стихов! Чекистам важно было выбить хоть какие-то признания, чтобы были основания для приговора. Применялись пытки. Решения и приказы спускались сверху. И давайте не забудем, что Зиновьев был не только хозяином Петербурга, но еще и главой Коминтерна. Коминтерн приказывал: любые проявления сопротивления советской власти подавлять беспощадно!.. Зиновьев был палач от Коминтерна! Отчасти этим тоже объясняются такие жестокие меры. Общее число расстрелянных в два приема, 96, — при первом расстреле – 61. По делу проходило более тысячи, а было привлечено 833. Скульптор Сергей Ухтомский, профессора Петроградского университета Николай Лазаревский, Григорий Максимов и Михаил Тихвинский, геолог Виктор Козловский. У меня есть полный список. Владимир Николаевич Таганцев был расстрелян с женой и даже с 23-х летней машинисткой, которая перепечатывала ему его научные труды. Посчитали, что она печатает и распространяет контрреволюционные прокламации.

    (Продолжение следует)

    НИКОЛАЙ БРАУН

Дорогие читатели, поддержите газету! Наша газета в Ваших руках, всё, что Вам нужно сделать, это нажать на кнопку Вконтакте, которая находится выше этой надписи. Вы можете сделать репосты любого числа наших статей. Помогите газете и мы будем писать еще больше, интереснее и активнее!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *